АЛЕН ДЕ БОТТОН ЯВЛЯЕТ СОБОЙ НОВЫЙ ТИП ФИЛОСОФА. ОБИТАТЕЛЬ ИСЛИНГТОНА – НЕ КОМНАТНЫЙ ТЕОРЕТИК И НЕ ГРОМОГЛАСНЫЙ ВЛАСТИТЕЛЬ ДУМ, НО СКОРЕЕ ВРАЧ-ТЕ-РАПЕВТ, ИЗБАВЛЯЮЩИЙ ЧЕЛОВЕКА ОТ ПОВСЕДНЕВНЫХ ПРОБЛЕМ. ВЫРАЖЕНИЕ «УТЕШЕНИЕ ФИЛОСОФИЕЙ» – ЭТО КАК РАЗ ПРО НЕГО.

Вы себя кем считаете – писателем или философом?

Я предпочитаю слово «писатель», потому что оно лучше отражает разнообразие того, что я пишу. Да, я часто создаю тексты в очень аналитической манере, но меня привлекает и более лиричный, описательный тип прозы, который явно выходит далеко за рамки того, что принято называть философией.

Но по образованию-то Вы философ – отчего же Вы переключились с науки на литературу?

Я просто на собственном опыте выяснил, что в академической среде не сделаешь карьеры на том, что мне было интересно. Я бы с радостью преподавал и вообще оставался бы частью интеллектуального сообщества, но университеты вокруг меня волновали какие-то настолько странные вопросы, что это оказалось невозможно. Может, однажды эта ситуация как-то изменится – я был бы только рад.

Кого из писателей Вы готовы признать образцом для своего довольно необычного типа творчества?

Огромное впечатление на меня когда-то произвели эссе Вирджинии Вульф – их внешняя простота и внутренняя элегантность. Еще мне очень дорого умение Монтеня пропустить творчество других через собственную личность. И конечно, нельзя забыть о Прусте с его манерой смешивать описание и анализ.

А какая философская школа Вам ближе всего?

Школы – это не совсем мое. Я восхищаюсь отдельными философами, которых волновал вопрос о том, как нам жить. В античной философии это привлекает меня в Эпикуре, а из стоиков – в Марке Аврелии и Сенеке. Если говорить о более близких нам временах, моя призовая тройка – это Шопенгауэр, Ницше и опять-таки Монтень. Всех троих непросто отнести к какому-то одному подразделу истории философии – зато их объединяет любовь к ясности и внимание к переживаниям отдельной человеческой души.

А современная философия не обращает внимания на эти переживания?

Не особо – но это же относится не только к философии. Эта проблема всей культуры – она отрезана от повседневной жизни людей в большей степени, чем когда-либо в прошлом. Это, кажется, очень большое несчастье, и, по-моему, мы пока совсем не осознаем ни роль медиа в вытеснении определенных тем за пределы культурного пространства, ни причины полной неспособности элит говорить на общедоступном языке.

Вы, кажется, видите смысл философии в распространении счастья и улучшении жизни – а что если она ведет нас к пессимизму и отчаянию? Что важнее – правда или утешение?

Я не вижу конфликта между ними. То, что мы называем «мудростью», – это часть правды и не противоречит правде. Философия и искусство умеют утешать без лжи. Больше того, утешение может сочетаться с глубоким пессимизмом. Если тебе грустно, нет ничего более обнадеживающего, чем почитать мрачные мысли Паскаля или Шопенгауэра.

Я почитал, что про Вас пишут, и выяснилось, что если широкая публика считает Ваши книги трогательными и поучительными, то многие философы клеймят их как повторение банальностей. Вас, как автора книги «Переживания о статусе», не беспокоит такая репутация среди собратьев по интеллектуальному труду?

Современная академическая среда в штыки принимает отщепенцев, которые пользуются ее инструментами, но пытаются применять их так, чтобы отвечать душевным нуждам людей. Я точно испытал на себе это давление, и это, разумеется, довольно грустно и неприятно.

А как реагировали другие специалисты – исследователи творчества Пруста, скажем?

В определенный момент эксперты всегда бывают раздражены. Это идет волнами. Сначала глухая ненависть – «Кто вообще пустил к нам этого парня?». Потом, со временем, все успокаивается. Один прустовед заявил в 1999 году, что я его прямо-таки  убил, но и он с годами поостыл.

А Вам комфортно быть экспертом во всем и ни в чем в особенности?

Нет, ужасно неспокойно. Я глубоко уважаю специалистов и хотел бы иметь такие склонности, которые позволили бы мне стать одним из них.

В отличие от философов и прустоведов архитекторы, похоже, не держат на Вас зла после «Архитектуры счастья» и даже избрали почетным членом своей академии. Вы теперь занимаетесь проектом «Живая архитектура» – это что?

Проще всего посмотреть наш сайт www.living-architecture.co.uk, но вообще это организация, которая заказывает ведущим архитекторам мира дома, чтобы потом любой человек мог за небольшие деньги арендовать их на время отпуска. Это попытка демократизировать доступ к красоте. Все началось с моей идеи о том, что если уговорить людей провести несколько ночей в хорошо спроектированном современном пространстве, это даст им лучшее представление о дизайне, чем бесчисленные семинары или музеи. Так что в основе своей это образовательное мероприятие.

Как Вы выбираете свои темы? Почему путешествия и архитектура, а не чтение и здравоохранение? Почему Пруст, а не Достоевский? Это должно быть что-то очень Вам дорогое или может быть чем угодно – просто проанализированное в Вашем характерном стиле?

Про Пруста я писал потому, что я его люблю, но на его месте мог бы, конечно, быть и кто-то другой. В общем, в выборе тем я следую за своими страстями и интересами. Нет, прежде всего – за своими проблемами, как я их понимаю. Я использую процесс создания книги для того, чтобы уяснить себе, что я об этом думаю и как бы мне можно было с этим помочь.

Ну, и как, помогает? Вы меньше нервничаете в дороге после «Искусства путешествий»? Ваша личная жизнь стала более гармоничной после ваших романов о любви?

Да, совершенно определенно. Я очень терапевтический автор, а мой первый пациент – всегда я сам.
Вы все время пишете о человеческой уязвимости. Как вы умудряетесь столько об этом знать и в то же время не бояться об этом говорить? Разве это не выставляет вас как очень уязвимую личность? Вам это нравится?
Знаете, искусство, на мой взгляд, – это как раз то место, где мы можем делить и обсуждать наши слабости и уязвимости. Большую часть жизни мы вынуждены строить из себя бесстрашных мачо. Но в искусстве мы можем говорить о том, о чем не решаемся сказать даже друзьям – то, о чем мы на самом деле думаем и чего боимся. Я люблю уязвимое искусство и стараюсь сделать мое искусство таким же. На самом деле, это поиск протянутой дружеской руки, способ преодолеть страх и одиночество.

А Вы не боитесь исчерпать темы?

Это, конечно, кошмар любого автора, страх бессилия, если хотите. Но у меня теплится надежда, что со мной этого не произойдет таким образом, который сделает меня несчастным.

Вы с друзьями открыли в Лондоне «Школу жизни». Чему Вы там учите?

«Школа жизни» – это до некоторой степени сознательная провокация. На свете так много разных заведений, которые чему только не учат, но если ты хочешь понять, как жить, в каком направлении развиваться, – куда ты можешь пойти? Мы решили попробовать изменить эту ситуацию и открыли место для лекций и семинаров о сложных сторонах повседневной жизни – одиночестве, тревоге, отчаянии...

А Вас не беспокоит, что это делает Вас очень похожим на типичного автора книг по самоусовершенствованию, для которого сами книги – только часть целого производственного комплекса с магазинами, семинарами, фильмами и так далее?

Ну, я о таких заведениях не слышал, но если все обстоит так, как вы говорите, – мне все равно.
А вообще, презрение интеллектуалов к жанру книг по самоусовершенствованию – это проблема для вас?
Да уж, многие из них презирают этот тип литературы, но тут мне помогает знание о том, что многие мои любимые интеллектуалы – те же Монтень, Сенека, Пруст и Шопенгауэр, к примеру, сами были авторами тонких и глубоких руководств к правильной жизни. Так что стыдиться мне нечего.

Вас много раз разносили в газетах, и однажды довольно знаменитым образом Вы не выдержали и ответили критикам. Сложно сохранять философское спокойствие в таких обстоятельствах?

Это жутко неприятно, что автор не должен отвечать критикам: сидишь тут три года, аккуратно расставляя 100 000 слов по своим местам, а потом бессильно наблюдаешь, как твою работу уничтожают тремя абзацами в газете, которую читают миллионы. Но теперь-то я знаю, что поделать ничего нельзя. Стоит ответить – и все начинают причитать: «Ах, он такой обидчивый, лучше бы принял это по-мужски».

В своих книгах Вы обычно применяете возвышенные идеи какого-нибудь гения прошлого к обыденным проблемам современности. А Вам когда-нибудь хотелось дать собственные ответы? Заняться, грубо говоря, не историей философии, а самой философией?

По-моему, многие мои книги не основаны на истории философии. Я не знаю, читали ли вы самую последнюю – «Радости и печали работы», – но это чистая философия, а не ее история. У меня довольно сдержанное отношение к тому, насколько можно доверять прошлому. Конечно, нам нужно уметь признавать влияния, испытывать благодарность и цитировать первоисточники, но не стоит забывать о том, чтобы придумывать что-то новое. Я предпочитаю поддерживать равновесие – скажем, половина на половину в каждой книге.

А если бы Вы решили так по-боттоновски разобрать наш с Вами современный мир в целом, какого классика Вы бы призвали на помощь?

Карл Маркс увлекает меня своей концепцией идеологии – то, что, мы думаем, определяется материальными силами производства. Чтобы проанализировать наши мысли, необходимо следить за деньгами. Эта идея никогда не перестает провоцировать.

А как по-Вашему, каждая ли философская проблема имеет решение?

Да нет, есть много проблем без решений – скажем, смерть. Но от их обсуждения все равно можно получить огромную пользу.

Человечество с течением времени становится  все счастливее?

Общий уровень счастья, несомненно, растет, но из этого, к сожалению, не следует, что конкретно вы удачно отметите Новый год.

А что с нами будет через 50–100 лет?

Гигантский прорыв в понимании работы мозга, который сделает контроль над собой и другими гораздо проще и гораздо менее пугающим. Мы поймем, как без сбоев добираться до самого лучшего в себе и на полную использовать наш генетический потенциал.

Вы совсем не англичанин – рожденный в Швейцарии еврей с франко-ближневосточными корнями, но Ваши книги обладают очень английскими свойствами: самоиронией и склонностью соединять возвышенное и приземленное.

Сейчас многие похожи на салат из генов и культурных влияний. Вот что с нами делают открытые границы. Как часто бывает у людей без ясной самоидентификации с конкретной страной, я скорее ориентируюсь на людей: я скорее Монтень, чем француз, и скорее Ницше, чем немец.

В любом случае, Вы в совершенстве знаете несколько языков. Вам не странно читать свои книги в переводах? В них есть что-то априорно английское, непереводимое?

Да, бывает странно – даже страшно, если начистоту. По-английски я бьюсь и бьюсь над правильным словом. Может ли переводчик точно понять, что я пытался сказать, и воспроизвести это на своем языке? Прямо мурашки по коже от этой мысли...

Вы когда-нибудь были в России? Русская культура не особо заметна в Ваших книгах – значит ли это, что Россия для вас неактуальна?

Знаете, я очень вдохновлен и обрадован тем интересом, который есть к моим книгам в России, и чем больше вы интерсуетесь мной, тем больше я интересуюсь вами. Я многое знаю об истории и культуре России – но гораздо меньше о современном состоянии российского общества, помимо того что пишут в газетах. Надеюсь, мне удастся приехать к вам в 2011 году и увидеть все самому.

А кто из русских Вам особенно дорог?

Тургенев и Чехов кажутся роднее всех прочих. Я понимаю, что ждать от России сходства с этим образом – все равно что изучать нынешнюю Францию по Флоберу и Стендалю. Тем не менее великие писатели могут дать представление о каких-то струнах национальной души. То, что мне нравится в моих любимых русских, – это честность переживаний, совмещенная с красивым и лиричным пессимизмом.

Я читал Вашу недавнюю статью о том, что современному обществу нужна некая светская религия. Вы правда надеетесь вернуть духовность в постиндустриальное общество?

Я не планирую сделать из атеистического общества религиозное, но мне кажется, что мы можем позаимствовать у религии много важного в области морали, искусства и взаимодействия между личностями.

Это что, тема новой книги?

Так и есть. А как вы догадались?