ДОКТОР ЛЕОНИД РОШАЛЬ – ЕДВА ЛИ НЕ ЕДИНСТВЕННЫЙ ЧЕЛОВЕК НА СВЕТЕ, КОТОРОГО С ПРОМЕЖУТКОМ В ДВЕНАДЦАТЬ МЕСЯЦЕВ НАЗЫВАЛИ И «РОССИЯНИНОМ ГОДА», И «ЕВРОПЕЙЦЕМ ГОДА». В СВОИ 77 ЛЕТ ОН ПРОДОЛЖАЕТ ЗАНИМАТЬСЯ СПАСЕНИЕМ ДЕТЕЙ – КАК В МОСКВЕ, ТАК И НА ГАИТИ.

Врачи вашего института ведь только что вернулись с Гаити?

Почему вернулись? Наша бригада там еще. Вернулась только часть – это травматологи. А пластические хирурги продолжают работать. Работы очень много. Они в экстренный срок провели почти четыреста операций и поднаркозных перевязок, работают очень классно. И местные, и врачи других стран – все у них учатся. Они представляют единственную в мире педиатрическую бригаду, которая вылетает во все части света.

Почему единственную – а как же МЧС?

МЧС развертывает свой собственный госпиталь и в нем работает по оказанию первой помощи. Мы же – специалисты более высокого класса, и мы работаем в стационарах, бок о бок с местными врачами, обмениваясь опытом. Помощь детям – дело специфическое. Дети часто погибают от того, что их начинают лечить, как взрослых.

В чем конкретно заключается обмен опытом?

Ну, например, местные врачи неоднократно отмечали, что наша бригада – единственная, которая не произвела ни одной ампутации. Я помню, давно еще был случай, когда мы привезли сюда двух детей из Алжира, которым врачи хотели ампутировать конечности. И российские медики поставили их на ноги.

Вы посетили весь мир, но именно что «в его минуты роковые». Разные нации ведут себя по-разному или же все едино?

Человечество объединенное. И везде одно и то же. И я могу с уверенностью сказать: как бы страны ни готовились к бедствиям, все в результате оказываются абсолютно не готовы. Возьмите Японию. Когда было землетрясение в Кобэ, первый вертолет прилетел туда на третьи сутки. Я был в Кобэ – причем, единственным доктором из России. И я тогда откровенно сказал газете The Japan Times, что в организационном плане Япония отстает от России. Когда что-то случается, первым делом – неразбериха. В Сан-Франциско произошло землетрясение – свет выключился, электричество и пейджеры полетели, и в результате вся Америка узнала о землетрясении раньше, чем сами жители Сан-Франциско. Но народ начинает работать везде. Ни в одной стране я не видел такого, чтобы кого-нибудь, например, зажало камнями, и никто из соседей не помогал. И реакция на смерть тоже везде одинаковая. Кто-то плачет громче, кто-то тише – в зависимости от национальных особенностей характера, но горе везде одинаково. И везде мародеры – во всех странах без исключения.

Как это вообще технически организовано – ваши выезды в ту или иную страну?

Наших сотрудников направляет Международный фонд помощи детям при катастрофах и войнах. А это неправительственная организация, поэтому тут бюрократической волокиты значительно меньше. Я звоню в конкретную страну, спрашиваю, что там происходит. И когда становится ясно, куда и когда лететь, то тут уже очень большую помощь оказывает МИД. Дело в том, что наш фонд особый. Там работают волонтеры. Никаких денег они не получают. Уже двадцать лет как. Даже бухгалтер в фонде тоже волонтер. И сам я всю жизнь волонтер. Я вообще никогда не занимался частной практикой. Никаких коммерческих структур у нас в фонде нет, потому что я вообще боюсь, когда начинаются деньги. Я звоню знакомым, друзьям в банки – мол, надо то-то и то-то, и они выделяют деньги на поездки, а по возвращении мы отчитываемся, вот и все. Сейчас вот нам Iberia дала скидки, когда мы летали на Гаити. Много кто помогает – есть, например, меценат-японка, которая внесла деньги в фонд специально для такого рода выездов.

Раз уж мы заговорили о деньгах – некоторые известные врачи полагают, что платная медицина убивает науку. Как вам кажется?

Нет, ну почему. Наука тут ни при чем – она в основном сосредоточена в государственных учреждениях. А частная медицина есть в России и будет. Этот рынок до конца не наполнен по той простой причине, что у народа денег нет. Фактически сейчас только десять процентов населения может оплачивать частных докторов. Но десять процентов это уже немало. При этом я не могу сказать, что по качеству оказания помощи государственные учреждения уступают частным. Вот вы сейчас сидите в НИИ неотложной детской хирургии и травматологии. Института такого уровня нет ни в России, ни в мире! У нас через институт проходит сорок тысяч человек в год. И никто не платит ни копейки.

Вы как-то заметили, что ключевая фигура во всей системе здравоохранения – это участковый врач.

Ну, это же не моя идея. Это Семашко, гениальный человек, он собственно и выстроил структуру здравоохранения, одну из лучших в мире. На поликлиническом уровне на каждом участке должен сидеть доктор. Сейчас нагрузка на таких докторов превосходит все мыслимые пределы. Например, в советское время в Четвертом правительственном управлении на одного терапевта приходилось в два раза меньше пациентов, так там и смертность была меньше. А центральной фигурой, да, остается участковый – у него должны храниться все карты больных, по идее он должен каждый месяц вызывать пациента к себе. То, что раздают карты людям на руки, это ужасно. Я два с половиной года работал участковым, я знаю, о чем говорю. Это колоссальная закалка – 20–30 вызовов в день. А я все время галоши забывал, тогда же в галошах ходили.

Где был ваш участок?

На Тверской. Тридцать вторая поликлиника, она еще Садовое кольцо захватывала. И одновременно вечерами и ночами ездил в Филатовскую больницу, изучал детскую хирургию.

Хорошее было тогда время для советской медицины?

Бедное. На здравоохранение всегда не хватало. У руководства здесь никогда не хватает ума понять, что такое здравоохранение. Любят говорить, что дали двадцать или тридцать миллиардов, но ведь надо смотреть, сколько это в процентном отношении к валовому продукту, зачем цифрами бросаться?

А какая система здравоохранения из уже существующих вам кажется оптимальной?

Канадская. Бесплатная и высокого уровня. И доля здравоохранения в ВВП там, кстати, около восьми процентов. В Америке, например, плохо с организацией здравоохранения, но уровень профессиональный очень высокий. То же и в Германии. Но почему? Там исторически организованы национальные медицинские палаты. Во Франции они называются орденом. Этим ассоциациям передано саморегулирование профессиональной деятельности. И мы сейчас начали работать в эту сторону в России тоже, мы создаем национальную медицинскую палату в России.

Сейчас много говорят про наномедицину, про приборы, типа i-snake. Как по-вашему будет развиваться медицина в будущем?

Я думаю, бешено будет развиваться. Лет двадцать тому назад мы не знали, что такое лапароскопия. Сейчас, когда я стою у аппарата компьютерной томографии, где можно получить костную структуру головы и на компьютере отрезать часть и посмотреть, что внутри, – это же с ума можно сойти, я не понимаю, как человечество додумалось до этого. Конечно, медицина будет дороже, а с другой стороны, можно очень быстро и качественно поставить диагноз, не растягивая на месяцы. Чем вообще отличается российская врачебная школа от всякой другой, это клиническим мышлением. Помню, в Ереване во время землетрясения, я с американцем стою у постели больного и говорю, что надо перелить пятьсот того-то, четыреста того-то, двести. Он спрашивает: «Откуда вы это знаете?» Я говорю: «Так я же вижу больного». Он ушел, всю ночь рассчитывал, на следующее утро заходит ко мне, говорит: «Вы были абсолютно правы». И я боюсь, что с внедрением той же компьютерной томографии у врачей атрофируется способность к диагностике. Вот, предположим, компьютер сломался – поди скажи, есть гематома внутричерепная или нет? Это только старая школа умела. Сейчас все слишком просто. А настоящая диагностика – это целая философия, которая складывается из многого.

Существуют разные конспирологические теории насчет того, что фармацевтические компании специально препятствуют изобретению новых лекарств, например, от рака. Что вы думаете по этому поводу?

Я думаю, это бред. Ну как препятствуют? Вы преувеличиваете возможности фармацевтических компаний. Тот, кто такое лекарство придумает, он сразу Нобелевскую премию получит. Онкология – это, конечно, большая проблема. Но вообще мало кто осо-знает, что проблема номер один у нас в России – это травма. Когда говорят, что на первом месте сердечно-сосудистые заболевания, это все немножко от лукавого. А если взять трудоспособный возраст, там не сердечно-сосудистые заболевания. Там на первом месте стоит травма. Вы помните свою первую операцию? Ну, аппендицит вырезал. Это еще студентом в Филатовской больнице. Знаете, вы немного похожи на такого английского актера Йена Холма, он, кстати, тоже врачей иногда играл. А у вас самого есть любимый образ врача в искусстве? Нет. Я когда-то в студенческие годы участвовал в самодеятельности. И играл Платона Кречета. Но вообще-то я пришел в медицину задолго до Платона Кречета (улыбается). Вас в свое время наградили титулом «Европеец года». Что такое в вашем понимании объединенная Европа и не миф ли это вообще? Я думаю, что Европа делает очень умно, объединяясь. Они сейчас фактически создали Советский Союз на других основах. Совместить национальные интересы с общеевропейскими очень сложно, но динамика есть. Некоторые страны неизбежно будут взбрыкивать, но общая тенденция такова, что все в конце концов придет и к общему правительству, и к общим министерствам.

С какой стати?

Экономика заставит. И с этой точки зрения мне, конечно, жалко, что СССР распался. С точки зрения политики и бог с ним, это правильно было. А вот по экономике – жаль.