The Prime Russian Magazine

В самом начале «Над пропастью во ржи» Холден Колфилд отказывается сообщать читателю о прошлом своих родителей, рассказывать о том, «что делали мои родители до моего рождения, – словом, всю эту дэвид-копперфилдовскую муть». «У моих предков, — поясняет Холден, — наверно, случилось бы по два инфаркта на брата, если б я стал болтать про их личные дела». Боязнь огласки личных обстоятельств родителям Холдена явно досталась в наследство от матери и отца самого Сэлинджера. Соломон и Мириам редко вслух вспоминали о своем прошлом, тем более в присутствии детей. Они сообщили семейной жизни дух закрытости, отчего Дорис и Сонни тоже всегда всеми силами старались оградить себя от постороннего внимания.

Скрытность Сэлинджеров породила немало домыслов и слухов. Так, цветистыми подробностями обросла история брака Соломона и Мириам. Начало интригующим домыслам положил литературный критик Уоррен Френч, написавший в 1963 году в журнале «Лайф» про шотландско-ирландское происхождение Мириам. Какое-то время спустя эта новость трансформировалась в распространенное мнение, будто мать Сэлинджера была родом из ирландского графства Корк. Так возник миф о том, что родители Мириам – по логике, ирландцы-католики – восстали против ее брака с евреем Соломоном, отчего молодым пришлось бежать и жениться втайне. Узнав о своевольном поступке дочери, они якобы отреклись от нее.

Ничего подобного в действительности не было, но даже сестра Сэлинджера, Дорис, под конец жизни (она умерла в 2001 году) пребывала в уверенности, что их с Сонни мать родилась в Ирландии и что ирландские дед с бабкой знать не хотели своих внуков.

Семейные обстоятельства Мириам и история ее замужества были непросты и безотносительно слухов, которые позже их окружили. Стремлением скрыть эти обстоятельства от детей родители Сэлинджера только усугубили положение — дали пищу досужим измышлениям и внесли смятение в детские умы.

Мать Сонни, урожденная Мэри Джиллич, появилась на свет 11 мая 1891 года в городке Атлантик, штат Айова. Ее родителям, Нелли и Джорджу Лестеру Джилличу-младшему, на тот момент исполнилось, соответственно, 20 и 24. Дед Мэри, Джордж Лестер-старший, был внуком эмигрантов из Германии. Он родился в Массачусетсе, но затем перебрался в Огайо, где и познакомился со своей будущей женой. Во время гражданской войны Джордж Лестер-старший недолго прослужил в 192-м огайском пехотном полку, а по возвращении домой в 1865 году Мэри Джейн родила ему сына, Джорджа Лестера-младшего. К 1891 году Джордж Лестер-старший был преуспевающим зерноторговцем, сыновья, Джордж Лестер-младший и Фрэнк, помогали ему вести дела.

Мэри утверждала, что ее мать Нелли родилась в 1871 году в Канзас-Сити и происходила из семьи ирландских иммигрантов, однако данные четырех федеральных переписей населения (1900, 1910, 1920 и 1930-го годов) говорят о том, что Нелли была родом из Айовы. По семейной легенде, Мэри познакомилась с Соломоном в 1910 году на сельской ярмарке, проходившей неподалеку от фермы Джилличей (чего быть не могло, поскольку никакой фермой Джилличи никогда не владели). Соломон, которого родные звали Солли, а друзья — Сол, работал управляющим кинотеатра в Чикаго. Высокий, статный молодой человек, умудренный вдобавок жизнью в большом городе, сразу покорил сердце девушки. Семнадцатилетняя Мэри, обладательница белоснежной кожи и длинных рыжих локонов, была редкой красавицей. Смуглолицый Сол немедленно без памяти в нее влюбился и с самого начала решил добиться ее руки…

…Как потом оказалось, ее стремительный роман и замужество пришлись очень кстати — к моменту рождения в 1919 году Сонни Нелли Джиллич тоже скончалась, оставив Мэри круглой сиротой. Возможно, ранняя потеря родителей и стала причиной того, что Мэри избегала разговоров о них даже с собственными детьми. Порвав с прошлым, она всецело посвятила себя устройству жизни с молодым мужем. Ее новой семьей стали Сэлинджеры, в угоду им она приняла иудаизм и сменила имя на Мириам — так звали сестру пророка Моисея.

Белокожая, рыжеволосая Мэри, на взгляд Саймона и Фанни Сэлинджер, «слегка смахивала на ирландку». Они не думали не гадали, что вместо достойной еврейской девушки, каких в Чикаго пруд пруди, Солли приведет в семью рыжую христианку из Айовы, но, когда Мириам поселилась в их чикагском доме, приняли ее хорошо.

Мириам устроилась работать в кинотеатр, которым управлял Соломон, – продавала билеты и попкорн. Как они вдвоем ни старались, дела шли не лучшим образом – вскоре кинотеатр пришлось закрыть. Некоторое время спустя Соломон поступил на работу в фирму «Дж. С. Хоффман энд Ко», ввозившую из Европы сыры и мясо и торговавшую ими под маркой «Хофко». После неудачи с кинотеатром он дал себе клятву обязательно преуспеть в бизнесе и новые обязанности исполнял с усердием и самоотдачей. Его преданность делу не осталась незамеченной – после рождения в 1912 году дочери Дорис Соломон был назначен главным управляющим нью-йоркского отделения фирмы, что позволило ему гордо именовать себя «директором сыроваренного завода».

Новая должность Соломона потребовала переезда в Нью-Йорк. Там семья поселилась в комфортабельной квартире по адресу 113-я Западная улица, 500, неподалеку от Колумбийского университета и собора Святого Иоанна Богослова. Теперь наряду с сыром Соломон торговал еще и ветчиной — самым что ни на есть некошерным продуктом, но зато ему удалось поддержать традицию, по которой каждое следующее поколение Сэлинджеров преуспевало в сравнении с предыдущим. Этим Соломон необычайно гордился, однако бизнес отнимал все его силы без остатка — в 1917 году, в свои 30 лет, Соломон Сэлинджер был уже «абсолютно седой».

*******

1920-е годы были в Америке эпохой невиданного прежде процветания. Ярче всего оно проявлялось в Нью-Йорке – город стал экономической, культурной и интеллектуальной столицей Соединенных Штатов, а возможно, и всего мира. Посредством радио он транслировал свои ценности на весь континент, миллионы американцев впитывали их с газетных страниц. В Нью-Йорке вершились судьбы мировой экономики, реклама, украшавшая его улицы, определяла вкусы и потребности целого поколения. В столь благодатном окружении дела у Сэлинджеров шли все лучше и лучше.

С 1919-го по 1928-й годы Соломон и Мириам трижды переезжали, каждый раз в еще более престижный район Манхэттена. Когда родился Сонни, они жили в Северном Гарлеме, на Бродвее, 3681. В 1919 году Сэлинджеры вернулись на улицу, где располагалась их первая нью-йоркская квартира, — поселились по адресу 113-я Западная, 511. В 1928-м семья сняла квартиру по соседству с Цент­ральным парком на 82-й Западной улице, 215. В квартире имелось помещение для прислуги, и вскоре после переезда Мириам с Соломоном наняли служанку, англичанку по имени Дженни Бернетт. Сонни рос в условиях постоянно растущего комфорта, баловнем семьи, успешно продвигавшейся вверх по социальной лестнице.

В 1920-х годах чем выше положение в обществе занимал человек, тем больше внимания окружающие обращали на его религиозную и национальную принадлежность. Это было особенно заметно в Нью-Йорке, где залогом респектабельности служили хорошее происхождение и протестантское вероисповедание. По мере того как Сэлинджеры повышали свой социальный статус и перемещались во все более фешенебельные районы, вокруг них мало-помалу сгущалась неуютная атмосфера нетерпимости.

Соломон с Мириам отвечали на нее тем, что воспитывали в Сонни и Дорис спокойное отношение к религиозным и национальным традициям. Они никогда не понуждали детей ходить в церковь или синагогу, в семье отмечались как Рождество, так и Пейсах. Позже Сэлинджер наградил большинство своих героев похожим отношением к теме религии и национальности: ни Глассов, ни Танненбаумов нимало не смущает их полухристианское-полуеврейское происхождение, а Холден Колфилд мимоходом упоминает, что его отец «раньше… был католиком, а потом… бросил это дело».

Мириам в Сонни души не чаяла — то ли оттого, что ей тяжело далось его появление на свет, то ли потому, что сама в детстве ощущала недостаток родительской заботы. Она баловала сына и во всем ему потакала. А Соломону приходилось ломать голову: как удержать мальчика в рамках дозволенного и при этом не вызвать гнева Мириам, который бывал ужасен. По рассказам очевидцев, в случае открытых конфликтов последнее слово обычно оставалось за Мириам, а Сонни и дальше поступал так, как ему заблагорассудится.

Сэлинджер рос под сенью материнской любви, а потом до конца жизни Мириам сохранял с ней близкие отношения и даже посвятил матери «Над пропастью во ржи». Мать верила, что сыну уготована великая будущность, со временем Сонни начал разделять ее веру. Это еще более укрепило взаимопонимание между ними. В зрелые годы Сэлинджер регулярно обменивался с матерью длинными письмами, с наслаждением пересказывал ей конфузные эпизоды из жизни своих знакомых. Во время войны Мириам вырезала из журналов статьи про кинозвезд и посылала их сыну, снабжая комментариями на полях. На фронте Сэлинджер читал и перечитывал эти вырезки, мечтая о том, как вернется домой и отправится в Голливуд. Мириам с Джеромом всячески поддерживали друг друга, связанные душевной теплотой и сходным чувством юмора, они зачастую замыкались от всех остальных. Поскольку мать всегда понимала Джерома и безусловно верила в его таланты, того же самого он ожидал от других — и плохо переносил, когда кто-нибудь сомневался в нем или не разделял его точки зрения.

Среди таких сомневающихся числился и отец Джерома. Чем выше становился его социальный статус, тем больше Соломон отождествлял себя с соседями по району, главным образом бизнесменами и биржевыми дельцами, и старался не упоминать, что его родители были еврейскими иммигрантами. В 1920 году, тогда же, когда он назвался «директором сыроваренного завода», Соломон на соответствующий вопрос переписи ответил, что его родители – выходцы из России. А в 1930-м он заявил переписчикам, что является оптовым торговцем сельскохозяйственными продуктами и что мать и отец у него родились в Огайо. Соломон не считал зазорным приврать ради пользы дела. В этом можно было бы усмотреть склонность к сочинительству, впоследствии унаследованную его сыном, и тем не менее в Соломоне воплотились те самые качества, которые презирал его сын, то, в чем герои Сэлинджера видели лишь фальшь, конформизм и алчность.

Более того, Соломон, похоже, никогда не понимал сына и упорно пытался настроить его на более практический лад. Так, он резко воспротивился детскому желанию Сэлинджера стать актером, молчаливо поддержанному матерью. Позже, когда Джером высказал намерение посвятить себя писательству, отец грубо его высмеял. Неудивительно, что Сэлинджер считал отца человеком недалеким и бесчувственным, а отношения между отцом и сыном всегда оставались натянутыми.

Херб Кауффман, ближайший друг юности Сэлинджера, рассказывая о стычке между Соломоном и Джеромом, случившейся на семейном ужине у Сэлинджеров, сказал, что «Сол решительно не хотел, чтобы его сын становился писателем», но добавил при этом, что и Джером частенько бывал несправедлив к отцу.

Видимо, именно по настоянию Соломона Джером каждый год проводил часть лета в детском лагере «Кэмп-Вигвам в лесах штата Мэн. Но если он надеялся, что лагерная жизнь научит мальчика послушанию, то надежды его были напрасны. В лагере, основанном в 1910 году, в равной мере поощрялось и физическое, и творческое развитие детей. Джером чувствовал себя в «Кэмп-Вигвам» как рыба в воде. Судя по лагерным «Ежегодникам», он делал успехи в спорте, активно участвовал в других мероприятиях, но больше всего его увлекал театральный кружок. В 1930 году 11-летний Джером (в лагере его называли и Сонни, и Джеромом) сыграл в нескольких постановках, в двух – исполнил главную роль и удостоился звания «Любимый актер лагеря». Отмеченное таким образом увлечение театром осталось с ним на долгие годы. Что до физического развития, то Джером заметно выделялся на фоне сверстников. На групповой фотографии 1930 года он выше всех и позирует в живописно порванной на манер Тарзана рубахе.

Сэлинджеру нравилось в «Кэмп-Вигвам», он навсегда сохранил счастливые воспоминания о проведенном там времени. Впоследствии они подвигли его на то, чтобы укрыться от людей в похожих местах, а до того – одного за другим посылать своих героев в летние лагеря.

*******

В 1930 году Америка задыхалась в тисках Великой депрессии. Славные времена, когда деньги в Нью-Йорке буквально валялись под ногами, закончились. На смену расцвету коммерции и оптимизму пришли хлебные очереди и безысходность.

Продвижение Соломона с Мириам к верхам общества и раньше-то поражало воображение, а теперь оно и вовсе представлялось чем-то невероятным. Вопреки нищете, в которую погрузился город, Сэлинджеры продолжали богатеть и повышать свой социальный статус. В 1932 году они последний раз в жизни переехали: переселились на другую сторону Центрального парка в фешенебельнейший Верхний Ист-Сайд. Там они обосновались в районе Карнеги-Хилл, в роскошной квартире по Парк-авеню, 1133, на углу 91-й улицы. В городе, где районы разительно отличаются один от другого, а местожительство служит важным фактором самооценки, последний адрес Сэлинджеров воплощал собой благосостояние и успех. Из окон их квартиры был виден Центральный парк, до зоопарка и Метрополитен-музея им было теперь рукой подать. Сэлинджеры так гордились своим новым местом обитания, что даже заказали почтовую бумагу, на которой фамилия указана не была, зато значился адрес по Парк-авеню.

До переезда Сонни посещал государственную школу в Вест-Сайде. Но сыновья успешных предпринимателей с Парк-авеню в государственных школах не учились — их отправляли в частные учебные заведения, как правило, в престижные пансионы. Сэлинджерам не хотелось отставать от соседей, но при этом жалко было надолго расставаться с Сонни. Поэтому они остановили выбор на школе Макберни в хорошо знакомом им Вест-Сайде на 63-й Западной улице.

Макберни была, конечно, на голову выше муниципальных школ, но она не могла тягаться с привилегированными заведениями, где учились дети новых соседей Сэлинджеров. К тому же Макберни находилась под патронатом местного отделения ИМКА, то есть получалось, что Сонни, которому как раз исполнилось 13, с бар-мицвы прямиком попал в объятия Ассоциации молодых христиан.

В Макберни Сонни не оставил увлечения театром и сыграл в двух поставленных школьниками спектаклях. Он был капитаном школьной фехтовальной команды и как-то, как он сам утверждал, забыл все ее снаряжение в метро. Кроме того, он пробовал сочинять и писал для школьной газеты «Макберниан». Учеба его интересовала мало, на уроках он скучал, а все свободное время просиживал у окна, глядя на Центральный парк, либо же пропадал в расположенном поблизости от дома Музее естественной истории.

1932–1933 учебный год он окончил с неважными баллами: по алгебре — 66, по биологии — 77, по английскому — 80 и по латыни — 66. На следующий год оценки стали еще хуже: по английскому — 72, по геометрии — 68, по немецкому — 70, по латыни — 71. В государственной школе такая успеваемость была бы вполне приемлемой, но в частной – держать ученика с такими оценками никто не собирался. Несмотря на то что летом 1934 года, дабы подтянуться по всем предметам, Сонни посещал занятия в загородной школе на Лонг-Айленде, осенью администрация Макберни не допустила его к занятиям.

С исключением Сонни из школы Макберни прекратились и его отношения с Ассоциацией молодых христиан – ИМКА оказалась последней официальной религиозной организацией, с которой он когда-либо был связан. Чем солиднее положение в обществе занимали родители, тем более светским становилось воспитание Сонни и Дорис — к середине 1930-х в семье вовсе не осталось признаков приверженности к какой бы то ни было религии. Когда в мае 1933 года Дорис выходила замуж, церемония бракосочетания состоялась в гостиной дома у Сэлинджеров и провел ее не раввин и не священник, а знаменитый социальный реформатор доктор Джон Лавджой Эллиотт, тогдашний глава «Общества этической культуры».

*******

В сентябре 1934 года, когда Сонни приблизился к своему 16-летию, родители поняли: с ним надо что-то делать. Скрепя сердце они вынуждены были признать, что Сонни необходима более дисциплинирующая обстановка, чем та, что царила в семье, где мать ему безгранично потакала, а отец не имел возможности ей перечить. Стало ясно, что ребенка придется отправить в школу-интернат. Сам Сонни хотел учиться актерскому мастерству, но Соломон твердо заявил: пока в стране бушует Великая депрессия, актеров в его семье не будет. В итоге решено было определить Сонни в военное учебное заведение.

Отлучение Сонни от дома можно было бы счесть наказанием, наложенным на него отцом за исключение из Макберни. Но представляется более вероятным, что военное училище Вэлли-Фордж было выбрано как место учебы по взаимному согласию членов семьи. Скорее всего, Сонни не протестовал против поступления в училище, как того можно было бы ожидать от юноши одного склада с Холденом Колфилдом. Основания для таких выводов просты: Мириам ни за что не заставила бы сына делать что-либо против его воли, а Соломон не посмел бы на нее давить.

На собеседование в училище Соломон с Сонни не поехал. В этом часто усматривают свидетельство того, что отношения между отцом и сыном к тому времени якобы совсем разладились; но причина отсутствия Соломона на собеседовании была другой, даже более неприятной.

С началом Великой депрессии положение евреев в Америке сильно пошатнулось. В 1930-е годы в США, как и в других странах, расцвел антисемитизм. Значительная часть американцев возлагала вину за экономический крах на алчных банкиров, а евреи играли далеко не последнюю роль в мире финансов. Общество относилось к ним враждебно, вытесняя из многих сфер деятельности. Сфера образования исключением не была. Большинство университетов и частных школ ввели квоты, чтобы свести число студентов-евреев к минимуму. Соломон явно об этом знал. Когда Сонни поехал на собеседование в Вэлли-Фордж, Соломон отправил с ним свою светлокожую рыжеволосую жену. Нет оснований утверждать, что Соломон когда-либо пытался отрицать свою принадлежность к иудаизму. Но в данном случае, чтобы не навредить сыну, он предпочел избежать излишне любопытных взглядов. На фоне непростых отношений с сыном, отсутствие Соломона в Вэлли-Фордж в день собеседования как нельзя убедительнее говорит о том, что он Сонни все-таки любил.

В Вэлли-Фордж, куда Сонни, Мириам и Дорис прибыли во вторник 18 сентября, они постарались произвести наилучшее впечатление. Это было очень важно, тем более что зачисление было назначено уже на ближайшую субботу.

В училище получили из Макберни табель Сонни и школьную характеристику на него. В характеристике говорилось о «несобранности» абитуриента и о том, что он был 15-м по успеваемости в классе из 18 учеников. Педагоги Макберни оценили коэффициент умственного развития Джерома Сэлинджера равным 111, отметив, что при богатых способностях ему неведомо слово «усердие». Свое послание они завершили указанием на то, что «в последнем полугодии его одолевали подростковые проблемы»…

*******

В Вэлли-Фордж Джером вместе с другими 350 курсантами подчинялся строгому военному распорядку. День, до отказа заполненный построениями, классными занятиями и бесконечной строевой подготовкой, начинался с подъема в 6 утра. Все, что ни происходило за день, делалось сообща и по расписанию. Курсанты спали в общих помещениях, все вместе ели в столовой, по воскресеньям в обязательном порядке посещали церковную службу. Конец дня знаменовался сигналом отбоя, который звучал в 10 вечера. Тщательно регламентированная жизнь курсантов была насквозь проникнута воинскими понятиями долга, чести и послушания. Любое отступление от уставных правил сурово каралось, а таких правил в Вэлли-Фордж действовало немало. Курсант был обязан складывать личные вещи в строго определенном порядке. Форму полагалось носить постоянно, она всегда должна была находиться в идеальном состоянии. Самовольная отлучка из училища считалась тяжким проступком. Женщины на территорию не допускались. Курить курсантам дозволялось только в случае, если они могли предъявить письменное разрешение родителей, причем курение в спальных помещениях было запрещено.

Знакомство с жесткой военной дисциплиной стало тяжелым испытанием для избалованного матерью юноши, до сих пор не желавшего утруждать себя учебой и нарушавшего даже те немногие правила, которые от него требовали соблюдать. Вдобавок многие соученики по Вэлли-Фордж поначалу его невзлюбили. Сэлинджер был тощим и долговязым (на групповых снимках он в чересчур просторной парадной форме, всегда стоит в заднем ряду), его манеры, как многим казалось, отдавали нью-йоркским снобизмом. К тому же он поступил сразу на третий курс и тем самым избежал жестокого обряда посвящения в курсанты. Оказавшись в одиночестве, впервые лишенный семейной поддержки, Сонни прятался под маской язвительности и нарочитой отстраненности, что тоже не располагало к нему других курсантов.

Тем не менее Сэлинджер быстро освоился в новых условиях. Он перестал откликаться на прозвище Сонни и имя Джером, требуя, чтобы его называли Джерри Сэлинджер. Живость и острота ума помогли ему сблизиться с некоторыми курсантами — впоследствии они стали его закадычными друзьями. Дружба со старшими соучениками Уильямом Фейсоном и Хербом Кауффманом еще более окрепла после окончания училища. Сэлинджер дружил и с соседями по комнате, Ричардом Гондером и Уильямом Диксом. По прошествии нескольких десятилетий он вспоминал Дикса как «самого лучшего и доброго из всех», а Гондер, весело живописуя их с Сэлинджером совместные похождения, называл его человеком «заносчивым, но преданным».

Училище Вэлли-Фордж явно послужило Сэлинджеру прообразом закрытой школы, в которой учился Холден Колфилд. Едва роман «Над пропастью во ржи» увидел свет, как читатели начали выискивать в молодом Сэлинджере черты сходства с Холденом и занимаются этим до сих пор. Между ними, действительно, много общего. Обоим были до смешного противны царящая в школах фальшь и заправляющие школьной жизнью «зануды». Как и Холдену, Сэлинджеру нравилось нарушать правила – пусть даже все нарушения сводились к тому, чтобы на несколько часов улизнуть за пределы школы или тайком покурить в комнате. И тот и другой любили пародировать товарищей, шутить с самым непроницаемым выражением на лице, отпускать ядовитые замечания. При всем при том, на каждую черту, которая роднит курсанта Сэлинджера с Холденом Колфилдом, обязательно находится особенность, обозначающая разницу между писателем и героем его книги.

Так, преподаватель английского время от времени приглашал Сэлинджера к себе домой на чаепитие – эти визиты, без сомнения, послужили основой для сцены в «Над пропастью во ржи», кода Холден пьет чай у «старика Спенсера». Сэлинджеру, однако, преподаватель не читал нотаций о том, как ему надо жить и как писать работы о Древнем Египте.

(Перевод — Дмитрий Карельский; ООО«Издательская Группа«Азбука-Аттикус»)

comments powered by Disqus