ЗА ДЕСЯТИЛЕТИЕ, ПРОШЕДШЕЕ С СЕНТЯБРЯ 2001 ГОДА, ПОТРЯСЕННАЯ АМЕРИКА ВЫДАЛА МИРУ ВЕЛИКОЕ МНОЖЕСТВО ИДЕЙ-АКСИОМ (ЭКСПАНСИЯ СТИВДЖОБСОВСКОЙ ТЕОРИИ «INTELLIGENT DESIGN» – «ЧЕРНЫЙ ЛЕБЕДЬ» – «ДЛИННЫЙ ХВОСТ» – «НЕВИДИМАЯ ГОРИЛЛА» – «ПЛОСКИЙ МИР» – «YES WE CAN» – «HERE COMES EVERYBODY» И ТАК ДАЛЕЕ). МЫ В СВОЮ ОЧЕРЕДЬ ПОПРОБОВАЛИ ВЫБРАТЬ 12 НЕ САМЫХ ОЧЕВИДНЫХ МЫСЛЕЙ, КОТОРЫЕ ЗАРОДИЛИСЬ В ЭТОЙ СТРАНЕ ЗА ПОСЛЕДНЮЮ ДЕКАДУ. КРОМЕ ТОГО, PRM ОПРОСИЛ РЯД ЭКСПЕРТОВ. 

Amerika ist wunderbar

Что такое «Америка нулевых»? Для социологов это дальнейшее таяние тамошнего среднего класса, которое началось примерно десять лет назад и рискованно разогналось в кризис. Все меньшему числу людей удается поддерживать веру в американскую мечту. Приводит это не к сдвигу общества вправо или влево, но к размыванию политического центра и усилению крайностей. «Чайная партия» и «Захвати Уолл-стрит» подтверждают это как усилившиеся радикалы. Да и само внутрипартийное выдвижение, а потом и президентское избрание Обамы с его идеями бесплатной медицины и большего контроля над корпорациями смотрелось на фоне других кандидатов как небывалый со времен Рузвельта «популистский перегиб».

«Чайники» и «захватчики»

«Чайная партия» – это бунт «последних настоящих американцев», гордых провинциалов, «белых христиан» и ковбоев, которые не хотят кормить дармоедов в федеральном центре и платить туда налоги.

В таянии среднего класса и своего благополучия они винят слишком раздутое государство и, выражаясь по-русски, выступают против «вертикали власти» за максимальную самостийность отдельных штатов. Их главный герой – мелкий предприниматель, патриот, но противник военных вторжений в Афганистан и Ирак, потому что это дорого. Он сам себя сделал и разгневан «понаехавшими», «льготниками» и «болтунами». «Чайная пехота» – реднеки, люди простого труда, не учившиеся в колледже и подозрительные к столичным «умникам». Обаму они изображают злобным Джокером из «Бэтмена» и мечтают так же «сделать ручкой» Вашингтону, как когда-то их предки отказались от чая и власти британской короны. Дружить с ними сегодня очень выгодно. За ними легион американских голосов.

Антиподы «чайников» – «захватчики Уолл-стрит» – начались с богемы и студентов, превративших нью-йоркскую площадь Либерти в американский майдан под лозунгом «99% против 1%». Насчет 99%, конечно, преувеличивают, но каждый шестой американец сейчас поддерживает их «оккупацию». Они не верят в рынок как во всесильное божество, не подвластное людям, и экономика для них является не точной наукой, но сферой идеологической конкуренции. Кризис для «креативного класса», привыкшего бесплатно скачивать столь многое, – это не потеря денег, но конфликт между достигнутым технологическим уровнем и устаревшим политическим содержанием.

Как минимум – им будет что вспомнить, а как максимум – они сформулировали нечто вроде новой декларации человеческих прав с учетом выросших возможностей и запросов.

Право не продавать себя. Прожиточный минимум гарантируется всем, вне зависимости от того, заняты ли они наемным трудом. Право на бесплатное образование любого уровня. Право выбора местонахождения, то есть отмена всех виз. Право на продолжение жизни, то есть бесплатная медицина для всех (Обаме это так и не удалось).

К этим общим принципам каждое «племя захватчиков» добавляет свои частности, вроде антикопирайта, сокращения числа частных авто в пользу развития городского транспорта или налогов на биржевые спекуляции, способных накормить всех голодных на планете. На этих очень материальных требованиях, на отсутствии бытового страха и будет, по их мнению, основан шаг в дальнейшей эволюции людей. Любимый плакат «захватчиков»: балерина, делающая рискованное па на голове бронзового ар-нувошного быка у главной биржи мира. Не пора ли надстроить над товарной экономикой новый, более гуманитарный социальный и изящный этаж жизни?

Они чувствуют себя героями «Аватара»: против алчных корпораций и помешанных на войне генералов выходят спасать планету разочарованные ветераны войн и бескорыстные ученые, а в роли благородных дикарей выступает «множество» – горизонтальная сеть субкультур, включающая веганов, неоязычников и киберпанков. В прежнем смысле у них нет лидеров. Прямая демократия против представительной и анархистское самоуправление вместо уполномоченных элит. Но в сетевом «социализме по-американски» без партий и вождей есть авторитеты, вместе с которыми активисты выдумывают новые политические ритуалы. Когда им запретили использовать мегафоны, каждое слово выступавшего в парке Славоя Жижека повторялось для других сотнями людей и каждый чувствовал себя одновременно и слушающим, и выступающим, и живым устройством, добровольно умножающим «эхо протеста».

Иными словами, манибол – это некий свод правил
управления командой, который идет вразрез
со старыми, сложившимися за сто с лишним лет
методами бейсбольного менеджмента. Эта идея
изложена была в документальной книжке
«Moneyball» про команду из Окленда 2001 го­­да –
книга стала бестселлером, манеру оклендцев
начали копировать почти все, сейчас вышла
экранизация с Брэдом Питтом в главной роли

Американское бессмертие

В новом веке США окончательно стали научным гегемоном планеты. Лидируют по нобелевским и другим аналогичным премиям. Чаще других летают в космос и серьезнее всех заняты генами, альтернативной энергией и искусственным интеллектом. Средний американский университет производит больше новых знаний и открытий, чем средний европейский, и работает там больше ученых с международными именами. Сами американцы объясняют это по-разному. У них не произошло столь примитивной демократизации высшего образования, как в Европе, и оно осталось привилегией, сохранив прежнее качество. Или просто США вкладывают в науку больше, чем вся совокупная Европа? Или нигде столько школьников не читают книг Азимова? «За счет привозных мозгов», – обычно добавляют скептики. Американские профессора любят шутить, что нашли рецепт успеха в европейских пещерах. Кроманьонцы, разделив свой труд, выиграли войну цивилизаций с «универсальными» неандертальцами, каждый из которых умел делать все, но хуже. Так же и в высшей школе США учат не всему, а чему-то. Они сделали ставку на «узкого специалиста», пожертвовав абстрактным и общим пониманием всех связей ради совершенства и доскональности в одной избранной области. При таком подходе возможен ущерб для личности, но очевидна польза для дела.

Если верить американцам, мы стоим на пороге физического бессмертия и сборно-разборного человека, у которого никогда не будет морщин. К чему еще они готовят мир?

Нейробиология позволит делать постоянный апгрейд мозга. Вчера шимпанзе научили силой мысли двигать курсор на экране, а уже сегодня инвалид может так же управлять искусственной рукой.

Возникнут рукотворные аналоги человеческого сознания – машины, которые превращают любые впечатления в алгебраический код не хуже наших нейронов.

Люди запретят своим хромосомам укорачиваться при делении и перестанут стареть. Даже взрослые клетки смогут по приказу меняться из одного фенотипа в другой.

Расшифровав «бесполезную» часть ДНК, американцы поймут генетическую основу того, что называется талантом.

Будет окончательно сформулирован четвертый закон термодинамики, объясняющий, почему в космосе вообще возникла такая сложная система, как жизнь. Мы узнаем больше о принципах коллективного интеллекта, частью которого является каждый.

Наконец, они разберутся с темной материей и окончательно докажут, что наша реальность – одна из многих.

У научного бума есть и более прагматичная версия – силиконовая калифорнийская мечта в духе журнала Wired. Эдем новых технологий, населенный школьниками с гибкими планшетками вместо учебников и исполнительными машинами с биологическими свойствами. «Калифорнийский дух» сегодня – это гибрид хиппистской мечты о превращении в Бодхисатву с культом гаджетов волшебных устройств, делающих тебя полубогом.

Четких границ движение не имело, в главные
звезды «новых странных» можно с некоторой
натяжкой записать Девендру Банхарта, самой же
интересной в музыкальном отношении группой
обычно признается Animal Collective. Однако
к 2011 году движение несколько заглохло –
похоже, что этой идеи хватило ровно на
десятилетие  

«Бог … нас всех»

Точнее всего американский дух обамовских времен передан в «Калифорникейшн».

Ироничный нарцисс Хэнк Моуди с обязательной бутылкой виски или джойнтом в радиусе протянутой руки выглядит младшим и более успешным братом «чувака» из «Большого Лебовски» или воскрешенным Чарльзом Буковски, над которым поработали генные инженеры и пластические хирурги. Хэнк слишком авантюрен и остроумен, чтобы существовать в реальности, но это не смутило зрителя. Несмотря на то что Хэнк – малореальный герой-функция, каждой американской женщине хочется потереться о его колючую щеку, а американскому мужчине – разделить с ним несколько глотков огненной воды. Почему «его» книга «Бог ненавидит нас всех», изданная в реальности, провалилась? Потому что этот носитель идеального духа американской свободы – прежде всего визуальный образ, за которым нужно наблюдать, поверив в его гениальность и не требуя доказательств.

Перед нами образ свободного американского Протея, духа секса и иронии, приводящего всех в движение. Любые классы общества и их утрированные типажи, старые и новые утопии, ценности богемной семьи, одержимость поэзией, университетский снобизм и подростковый оккультизм – Моуди проходит сквозь все это не сливаясь. Он и есть сама дистанция, ироничная вера, тот, кто любуется собой, но не любит себя. Его объединяет с другими только секс, но секс тут – метафора универсальной коммуникации, связи всех со всеми, идеального топлива демократической общественной машины. Трогательный, ускользающий, не верящий в будущее, открытый к новому опыту и предельно ненадежный, он всегда готов слиться в экстазе с красавицей Америкой, как бы она ни выглядела в данный момент – мексиканская служанка, капризная модель, успешный адвокат, богемная певица или жена приятеля-профессора. Под запретом только старшеклассница, она-то и губит этого вездесущего американского гения, отправляя его в клетку и проводя единственную реальную границу возможного.

Рубен CЕРГЕЕВ кандидат исторических наук, специалист по вооружению, преподаватель ВШЭ

О БОРЬБЕ ЗА РЕСУРСЫ И ЭКСПОРТЕ ДЕМОКРАТИИ

Как человек, занимающийся военно-политическими вопросами, я не могу постоянно не думать об Америке. Не только потому, что оборонный бюджет этой страны больше чем в два раза превышает бюджеты всех остальных стран мира (там цифры на порядок выше, например, американский флот в 14 раз больше прочих). Но и потому, что Америка, если она такая могучая, не может не вселять тревогу. Одна из моих любимых героинь истории, английская королева Елизавета I, которая славна легендами про своих пиратов-каперов, говорила, что для спокойной жизни Британии «британский флот должен быть по совокупной мощи равен двум великим флотам мира – испанскому и голландскому». Таково видение спокойного сосуществования в англосаксонской традиции.

Я думаю про Америку также и потому, что, пользуясь прижившимся в нашей речи американизмом, у нее проблемы. А когда проблемы у такого огромного и сильного государства, это перестает, как в анекдоте про слепого носорога, быть его личной проблемой и превращается в проблему всех окружающих. Трудно отстроить иерархию американских проблем – их целый ряд. Начать с того, что американская политическая элита отдает себе отчет в том, что если потребление сырья, воды, ресурсов, хотя бы в одной стране, в Китае, достигнет среднеамериканского уровня, то на Земле случится коллапс. А ведь кроме Китая сегодня развиваются и Индия, и Бразилия, и Пакистан. Осознание конечности и ограниченности ресурсов и есть, видимо, одна из главных проблем – у Америки появляется все больше конкурентов в борьбе за ресурсы. Не только, кстати, Америка, но и весь Запад, рыночная экономика, столкнулись с тем, что их социальные достижения столь велики, что их доля в себестоимости товара стала огромна. У General Motors она составляет от 25 до 35%. В развивающихся странах эта доля не превышает 3–5%, и капитал, естественно, утекает туда, где теплее и где норма прибыли выше. Это приводит к подъему развивающихся стран, но и к сдвигам, в том числе и к социальным, в развитых странах.

Рецессия все чаще вынуждает семьи съезжаться
и жить  под одной крышей – журнал The Atlantic
в связи с этим  отметил, что само понятие
«американская семья»  нуждается
в переосмыслении  

Америка очень заботится о стабильности. Когда я был школьником, население Америки составляло 196 миллионов, а сейчас – уже около четырехсот. Этот рост населения произошел в основном за счет азиатов, «чиканос», афроамериканцев. В этом состоит то, что Басов в фильме «Я шагаю по Москве» назвал правдой жизни. В армии также произошло изменение этнического состава. Один американский эксперт недавно написал, что скоро американская армия вообще перестанет осознавать, интересы каких социальных групп она защищает, – по крайней мере WASР (белые протестанты англосаксонского происхождения) окажутся в ней в меньшинстве. И когда это произойдет, Америка начнет себя осознавать несколько иначе. В Америке есть ряд алармистов типа Бьюкенена, которых заботит вопрос интеграции. Интеграция стоит, как известно, колоссальных денег. Хиллари Клинтон, еще когда она подпирала своим крепким и, как показала история с Моникой, надежным плечом своего мужа Билла Клинтона, продвигала программу «Medicare» – расширения еще на 30 или 40 миллионов число американцев, получающих медицинскую страховку. Ассигнования должны были составить порядка 56 миллиардов долларов, но если этих денег не потратить, в стране не будет этнического мира. А ведь есть еще тема социального и классового неравенства. Это все очень опасно для гомогенности общества. Америка сталкивается с проблемой, когда одновременно с интеграцией миллионов людей надо тратить на них колоссальные деньги, повышать их уровень потребления, а конкуренция за рынки тем временем растет.

В этих новых условиях необходимо найти адекватную модель поведения. Если бы американцам двадцать лет назад, когда просматривались контуры кризиса Советского Союза, когда еще длилась в правящем классе эйфория, что Америка победила в холодной войне – еще при Буше-старшем, потом при Клинтоне – сказали, что вскоре из-под руки выскочат конкуренты, да еще и льды начнут таять (хотя Буш долго игнорировал Киотский протокол, только при Обаме американцы потеплели к таким темам), да еще и свое население надо накормить – то есть масса проблем подкралась незаметно, – то они бы были удивлены.

Помимо решения внутренних проблем американцы пытаются сдерживать конкурентов. И тут они сталкиваются с еще одной проблемой. Если Западная Европа дойдет до 30% экспортируемых углеводородов, то появится смычка между конкурентоспособной Европой и богатой ресурсами Россией. Европа уже конкурирует с Америкой – вспомним войну между американским Boeng 787 Dream Liner и самым большим пассажирским самолетом – европейским лайнером А-380. Обнаружилось, что Америка в нарушение правил Всемирной торговой организации субсидирует «Боинг» через систему военных заказов, а «Эйрбас» 10 миллиардов евро отвалили через бюджет Еврокомиссии. Это настоящая война – и с обеих сторон идут в ход все средства.

Зачинщик – сеть прогрессивных мультибрендовых
магазинов Opening Ceremony, обратилась
к наследию основанной в 1830 году мануфактуры
Woolrich, существующей с 1916-го Keds
и с 1952-го – Timberland. А дизайнеры
нью-йоркского бренда Duckie Brown
засели в архивах основанной в 1892-м обувной
компании Florsheim. В итоге каждый желающий
получил возможность примерить реплику
звездно-полосатых сапог «Патриот», выпущенных
фабрикой в 1945 году в честь окончания
Второй мировой. В 2011 году некоторые вещи
также перекочевали на витрины магазинов
из дедушкиных сундуков

Чтобы конкурировать за рынки, Америке необходимы высочайшее качество товаров и высочайшая производительность. А чтобы это обеспечить, необходимы колоссальные ассигнования на фундаментальную науку. Когда существовала советская угроза, американцам было легко объяснить, что эти инвестиции необходимы. В 50-е, 60-е и 70-е годы два ядерных центра – Лос-Аламос и Вермор (примерно как у нас Саров и Снежинск) – процветали. А теперь для этого американцы вынуждены искать надуманные опасности. Не понимая этого, не понять историю с Бен Ладеном. Китайцами пугать пока нельзя, хотя алармисты уже появляются – недавно читал статью, как у берегов Тайваня китайская баллистическая ракета топит американский авианосец. Автор рисует макабрическую картину мира в то время, как наши Гонтмахер с Юргенсом пишут доклады про Россию и образ светлого будущего. Но на самом деле это все делается, чтобы заставить налогоплательщика тратить деньги на фундаментальную науку, иначе не достичь высокой производительности и высочайшего качества. На деле это обозначает примерно следующее. Килограмм самолета стоит в несколько сот раз больше, чем литр нефти, то есть чем больше интеллектуального труда вложено, тем больше это соотношение. Современные американские военные самолеты стоят 170 миллионов и более за штуку, а веса там 27–30 тонн. Но чтобы это соотношение сохранялось, их надо делать лучше, чем у остальных. А ведь и у китайцев есть J-20, индийцы с нами работают над своим самолетом и уже запустили атомную подводную лодку. Поэтому для сплочения нации с целью увеличения субсидий на науку американцам надо свой народ пугать. Американцы воюют с Каддафи, хотя с точки зрения перераспределения национального дохода, полученного от экспорта нефти, Ливия – одно из самых справедливых государств – это не Катар и не Арабские Эмираты. В Саудовской Аравии избирательное право женщинам дали в этом сентябре, но никто не спешил спасать их демократию. Значит, есть соображения, которые лежат вне поля пропагандистской риторики.

Кроме ограниченности ресурсов, этнического и социального мира Америку заботит и благоприятное внешнее окружение. Чтобы страна развивалась, нужно экспортировать демократию. Почти по Троцкому, заявлявшему, что, чтобы удержать революцию в ее очаге, надо, чтобы и в других местах случилось нечто подобное. Так и с Америкой – экспорт демократии обеспечивает ей благоприятные условия развития. Однако те, кто читал Маркса в юности, знают, что есть такая тема, как протекционизм и свобода торговли. Насаждение демократии связано и с насаждением свободы торговли – фритрейдерства. Главное свойство демократии для американцев, чтобы был режим благоприятствования бизнесу. Чтобы собственник в других странах создавался, а, по мнению американцев, эффективный собственник – это по убеждению демократ. Правда у нас собственников появилось достаточно, а вот демократов среди них – не густо. Медведев, наш президент, говорил на Ярославском форуме, что бедный человек не может быть свободен. Но ведь это несколько противоречит учению Христа и учению Диогена. Но мысль о том, что собственник демократически настроен, в американской идеологии присутствует.

И то, что кажется «правдивым» белому населению
Нью-Йорка, не кажется таковым либерально
настроенным афроамериканским жительницам
городов на северо-востоке страны. Американская
система правосудия вновь доказала, что
продолжает совершенствоваться

Вовне Америка желала бы создать мир, удобный для себя, но этого не случилось – в частности благодаря Китаю. Ливия, кстати, страна, где прямые китайские инвестиции достигли 18,9 миллиарда долларов. Китайцы не смотрят на то, есть демократия или нет, – они действуют по Конфуцию: хороша та кошка, которая ловит мышей. Китайцы ищут ресурсы – в основном за счет арабских стран Африки. И это не устраивает Америку. Но китайцы выкручиваются – они предложили Италии выкупить ее долговые обязательства, за что итальянцы, одни из главных застрельщиков бомбардировок в Ливии, могут пролоббировать китайские интересы. Это заботит Америку.

По большому счету, правящий класс Америки до сих пор не пережил крушение Советского Союза. Советский Союз был очень важным элементом американской жизни.

Если говорить о двух наших странах, то мы с американцами, по сути, очень похожи – большие нации вообще бывают похожи, несмотря на различия в формировании. Америка создавалась путем экспансии на Запад, куда двигались смелые поселенцы под прикрытием ковбоев. А смелые казаки под предводительством Ермака точно так же двигались на Восток. И те и другие шли к Тихому океану – одни подошли к нему, где теперь Владивосток и Находка, а другие – где Лос-Анджелес и Сан-Франциско. Мы две нации, двигающие границы. В американском политическом сознании существует представление о нации как о двигающей границы – во времена Кеннеди один из проектов так и назывался «New Frontier». Русские также осознают себя как нацию героев, первооткрывателей.

За что мы любим Америку? Американцы – такие же простые ребята. Традиционные представления из XIX века укладываются в фразу: русские предприимчивы, американцы деловиты. У нас большие страны, мы две большие нации, и мы не мелочные народы. Как писал Маяковский, американцы бывают разные: которые рабочие, а которые буржуазные. Так и русские бывают разные, но в целом оба народа понятные. У нас за всю нашу историю был однажды достигнут такой уровень взаимопонимания, что англичане до сих пор икают. Черчиллю было трудно между дядюшкой Джо и ФДР – Франклином Делано Рузвельтом. И по тематике раздела Европы, и по тематике Польши, и по тематике создания Израиля – там Россия договаривалась с Америкой на раз и зачастую в обход английских снобов. У нас есть такая интересная практика в прошлом. Ну и любим мы: американцы – от бедра стрелять, а мы – с плеча рубить. Когда после встречи Горбачёва с Рейганом в Рейкьявике началась разрядка, то выяснилось, что и Рейгана мы зря ненавидели: он оказался отличным парнем.

Хотя нам очень не хватает американской рациональности и американского умения обустраивать свой быт. Когда садишься в американскую машину, то там кресла такие широкие – и спереди, и сзади, – что неудивительно, что половина детей в 50-х были зачаты на задних сиденьях. В американском автомобиле все для человека, прямо как в программе партии Хрущёва 1959 года.

Баланс на Среднем Востоке,после того как Ирак
после бушевской авантюры развалился и не
в состоянии нейтрализовать Иран, – нарушен.
Иран имеет возможность господствовать
в Персидском заливe. Воевать с Ираном США
крайне сложно. Единственный вариант действий
в этой ситуации – не конфликт, а сближение
с Ираном. Прецеденты есть – альянс
рузвельтовской Америки со сталинским СССР
и особые отношения никсоновской Америки
с маоистским Китаем. Америка, замечает автор
прогноза и основатель организации «stratfor»
Джордж Фридман, всегда была прежде всего
прагматичной – прагматичной она и останется.
В конце концов, Америка – страна, задающая
правила во внешней политике, а не
придерживающаяся навязанных стандартов

Но главный позитив в американском опыте, хотя переосмысление любого национального опыта – это серьезный интеллектуальный вызов, – это как американцы столь эффективно управляют огромной территорией. Особенно интересен опыт делегирования полномочий от федеральных властей на местный уровень – вот этот опыт очень интересен. Эта система живая, она постоянно совершенствуется. У них, в отличие от нас, здорово работает система сбора налогов во всех штатах. Нам также надо поучиться у американцев развитию самоуправления и демократии на местном уровне. И в плане принятия решения, какими лампочками улицу освещать и пустить или нет через наш городок федеральную дорогу. Это решение задач на уровне поселка, улицы, дома. Чтобы поверить в то, что твой голос, твоя позиция имеет значение, нужно одерживать победы, а это возможно только на местном уровне. Повседневная практика дает американцам возможность почувствовать: ты это можешь. И они верят, что голос каждого человека имеет значение. Такого опыта у нас нет.

Можно и еще кое-чему поучиться. Обама дал задание проверить, насколько эффективна система тестирования, инспектирование системы образования покажет, сокращать или нет практику тестирования – наверное, и нам стоит учесть эти результаты. Чем тупо что-то копировать, лучше учесть чужой опыт. Американцы вообще умеют реформировать, а встретившись с вызовом, засучив рукава, берутся за работу. Тема мобилизации и сегодня актуальна в Америке.

Вообще американская модель устройства страны и экономики основана на идее свободной торговли, либерализма – старый американский лозунг: как можно меньше правительства в бизнесе и как можно меньше бизнеса в правительстве. Но сегодня мир столкнулся с такими проблемами, что стало ясно, что должна расти роль государства. Это объективная проблема. После событий 11 сентября было создано министерство безопасности. Такой размах терроризма – а за терроризмом стоит неудовлетворенность огромной части населения земного шара, – очень остро поставил вопрос об усилении государственных институтов и о мобилизации огромных ресурсов на службу государства. Как поженить либерализм с возросшей ролью государства, ни Запад, ни Америка в частности не знают – это еще только предстоит выяснить.

Александр ЛИВЕРГАНТ писатель, переводчик, главный редактор журнала «Иностранная литература»

ОБ ИНСТРУМЕНТАХ ГЛОБАЛЬНОГО ВЛИЯНИЯ

В ХХ веке Америка экспортировала, можно сказать, все виды культуры. В первую очередь – кинематограф, но и джаз, и то, что называется «comedy entertainment», то есть искусство комиков. И, конечно же, литературу – прозу, поэзию. Парадокс заключается в том, что мир с большим удовольствием принимает американский экспорт, пользуется им, и в то же время, чем более распространен этот экспорт, тем меньше народ любит Америку. Естественно, очень многие полагают, что Америка навязывает свой культурный потенциал.

Американское искусство проникает во все поры современного глобализированного общества. И пути преодоления этого влияния по существу нет. Это происходит, мне кажется, именно потому, что американцы впереди остальных не в искусстве, а в массовом искусстве, вот это очень важно. Поскольку американцы – нация, как известно, необычайно практичная и прагматичная, они научились зарабатывать на искусстве в гораздо большей степени, чем это умеют делать другие страны. И они разработали принципы, благодаря которым оно очень хорошо продается и окупается, соответственно. И это не просто менеджерские навыки, но и очень высокое мастерство режиссеров, продюсеров, актеров, которые, как теперь выражаются, заточены под развитие массового искусства.

Соответственно, президент США – самый
влиятельныйполитик в мире: даже для
неамериканцев его решенияважнее, чем решения
лидеров их собственных стран. «Это означает, –
замечает политолог Джордж Фридман, – что
президент США играет странную (никогда и никем
четко не сформулированную), порой неудобную
рольмирового императора». Проблема в том, что
ни сама Америка, ни сам американский император
пока не готовы признать свой фактический статус;
американцы стесняются как использовать
имперскую риторику, так и утвердить империю
документально. Это связано с существенным
внутренним противоречием: по конституции
Америка (нравственный проект, возникший
из идей Джона Локка) – республика. Как
сохранить республиканское устройство
в государстве, превратившемся в империю?
Парадоксальным образом, предполагается, что
дух республики будет сохранять не кто иной, как
Американский Император – избранный, однако ж,
представителями всего народа. Пространство
для маневра – возможность сохранять этот дух не
всегда: если потребности момента этому
препятствуют, то духом республики можно
пренебречь – ради утверждения его в
долгосрочной перспективе

Что касается, например, театра или замечательного искусства американских комиков (пик которого приходится на 30–40-е годы), то здесь экспорт затруднен только одним – тем, что существует языковая преграда. Английский язык стал языком международного общения, но не в той степени, чтобы все могли понимать тонкую игру слов, на которой строятся скетчи.

Принципиальная особенность американского юмора – избыточность, страсть к фантазии, к вымыслу (overstatement), а английского – наоборот, недоговоренность, сдержанность, подтекст (understatement). О. Генри, например, отличался исключительным чутьем на парадоксальное в обыденном. Непредсказуемые концовки его рассказов – свидетельство того, что может произойти по прихоти судьбы (или изобретательного автора) с рядовым американцем, которому нет равных в таких естественных человеческих потребностях, как преуспеть, прихвастнуть и приврать. Возникает глобальный американский парадокс. Нация, склонная в жизни к прагматизму и здоровому практицизму, в литературе (комической), напротив, то и дело «привирает», подменяет правду жизни вымыслом. Потому-то в американской литературе смеха Том Сойер, вопреки всем завоеваниям реалистического искусства, берет верх над своим другом, скептиком Геком Финном.

Вообще американская литература XX века – одна из самых продвинутых в мире. И все мы помним, как в советских фильмах на стене обязательно висел портрет Хемингуэя в толстом свитере. Читали Фолк­нера, Стейнбека, Фицджеральда. А какой фурор производили такие книжки, как «Вся королевская рать» Пенна Уоррена, когда перевод этого романа печатался в «Новом мире» в 70-е годы.

В свое время, в 80-е, появилось такое движение в американской вполне серьезной литературе, которое потом возглавил знаменитый писатель и журналист Том Вулф, – «новый журнализм». Это попытка увязать fiction и non-fiction, то есть поставить в основу художественного произведения документ. Сейчас вообще роль документа не только в американской, но и в современной мировой литературе увеличивается. А в Америке, на огромном необозримом издательском рынке, нехудожественные жанры превалируют – это мемуары, письма, очерки. Но нельзя сказать, что non-fiction сейчас становится все более и более определяющим, вернее было бы сказать, что эти два направления увязываются в одно. И если в аннотации или в рецензии на книгу говорится, что в основе ее лежит реальное событие, – хорошие продажи ей обеспечены. Впрочем, не каждую книгу, которую сочинит «по следам реальных событий» первый попавшийся болван, напечатают. Конечно, чтобы получился бестселлер, требуется попасть в читательскую моду, это очень важно – и многие современные американские писатели чувствуют веяние литературной моды и в нее попадают.

Стаметс уже зарегистрировал более двадцати
патентов по использованию грибов как средства
борьбы с вирусами гриппа, иммунодефицита, рака
и множества других заболеваний, а также
средства  для борьбы с термитами и антидота,
нейтрализующего действие
нервно-паралитического газа. Он также
предлагает каждому желающему вырастить
собственную экосистему, используя грибницу.
Стаметс и его идеи упоминались в представленном
в 2007 году на Каннском фестивале
документальном фильме Леонардо Ди Каприо
«Одиннадцатый час»

Эти тренды, собственно говоря, заметны во всех странах мира. Но нигде это не получило такого широкого, поставленного на индустриальные рельсы, распространения, как в Соединенных Штатах. А потому издательствам, которые зарабатывают на массовой литературе, проще не искать свои местные истории, а перевести американскую. Потому и выходит столько переводных книг. А если вечером включить телевизор в какой-нибудь европейской стране, на экране в 90% случаев будет американский блокбастер. И зачем снимать? Проще купить проверенный продукт, сделанный в соответствии раз и навсегда придуманными законами массового искусства. То, что гарантированно имеет успех. Да и потом у зрителя во всех странах уже есть ощущение узнавания, привычки к соответствующим американским фильмам. Если такой фильм будет показан на его родном языке, с участием местных актеров, может быть, это будет воспринято с меньшим интересом, поскольку этот бренд имеет исключительно национальную американскую окраску.

Главная американская идея, которая очень широко воспринимается во всем мире, – это то, что в конце XIX века в Англии называлось позитивизмом, а теперь называется прагматизмом. Этот американский прагматизм, американский здравый смысл перенимают все – Китай, Япония, Индия и многие другие. На этом строится бизнес, если угодно, и бизнес-культура.

В начале ХХ века американцы придумали формулу, благодаря которой им удалось привлечь эмигрантов со всего мира. Когда первые евреи, поляки, ирландцы приезжали в США, существовала теория «плавильного котла» («melting pot»). Смысл был такой: приезжайте к нам, кем бы вы ни были, – и вы будете американцем, мы вас переплавим в американцев. В 60–70-е годы этот принцип был заменен на противоположный и стал называться «миска салата» («salad bowl»). Идея такая: если вы итальянец, ирландец, еврей и вы приехали в Америку, то здесь вы будете жить лучше, чем на вашей несчастной родине, но останетесь итальянцем, ирландцем, евреем и так далее. И хотя принцип приема эмигрантов изменился, основной американский принцип, который называется «эффективность и прагматика», остался неизменным. Это то, на чем они стоят и чем очень сильны. Достаточно почитать О. Генри, Драйзера и других писателей конца XIX – начала ХХ века, чтобы увидеть, насколько этот прагматизм, детерминизм вошел в американскую плоть и кровь.

В последние годы эмигрантов стало меньше, и характер эмиграции изменился – довольно многие уезжают из своих стран по политическим причинам. Думаю, что принцип «салатной миски» сохраняется и теперь, а Америка по-прежнему манит тем же, чем манила всегда, – более высоким уровнем жизни и более обоснованными гарантиями. Кроме того, более широкими возможностями, всем тем, чего не хватает странам третьего мира. И повторяю то, о чем сказал в самом начале: с одной стороны, люди из этих стран стремятся в Америку, с другой – именно за это они ее и ненавидят.

Мария ЛИПМАН главный редактор журнала Pro et Contra, член Научного совета Московского центра Карнеги

ОБ ИДЕАЛИЗМЕ АМЕРИКАНЦЕВ

В российском отношении к Америке проявляется глубокая двусмысленность: с одной стороны, мы ее рассматриваем как угрозу или даже как врага, а с другой – как некий образец. При этом в голове наших сограждан одновременно уживается и то, и другое. Началось это не с Америки – такое отношение сформировалось гораздо раньше и к Западу в целом. Мы до сих пор не доспорили свой спор XIX века между западниками и славянофилами; так до конца и не решили, мы часть этого «Запада» или как-то наособицу...

После того как все книги отсканируются, они
будут помещены в «облако» и, скорее всего,
станут доступны через интерфейс, поощряющий
мэш-апы фрагментов – выхваченных из контекста
и лишенных авторства. «Это именно то, – пишет
Дж. Ланир в манифесте «Вы – не гаджет», – что
сегодня происходит в большой долей контента:
часто вы не знаете, откуда взята цитата
в новостях, кто написал комментарий или снял
видео». Следствием этого будет то, что Америка
как общество, а за ней и все остальные станут
похожи на средневековую Америку (ну или
Северную Корею): общество с Единственной
книгой

Если посмотреть на опросы, то вообще к Америке относятся не так плохо, но ситуация резко меняется в те моменты, когда Россия чувствует, что к ней не относятся как к равному. Так было, например, во время военной операции в Югославии в 1999 году, когда вопреки жестким возражениям России было предпринято вторжение на территорию страны. Отношение к Америке резко испортилось в 2003 году, когда была начата вой­на в Ираке, – тоже вопреки крайнему неудовольствию Москвы. Интересно, что был еще один пик недовольства Америкой, связанный со скандалом на зимних Олимпийских играх 2002 года в Солт-Лейк-Сити. Тогда возникли подозрения, что российским фигуристам была намеренно занижена оценка. Хотя повод незначительный, но в восприятии российских граждан все три события оказались в одном ряду. Это наглядные примеры того, как нас «не уважают».

В каком-то смысле можно говорить о том, что отношение к Америке – это отношение к самим себе. Если мы можем доказать себе, что мы в чем-то наравне с Америкой, значит, мы в порядке, а если не можем – значит, не дотягиваем, но сердимся при этом не столько на себя, сколько на Америку. Можно сказать, что Россия меряет себя по Соединенным Штатам. Ругая Америку и попрекая ее за самые разные вещи, мы постоянно ссылаемся на американский опыт. Например, при принятии новых законов часто приходится слышать, что такова мировая практика, в частности американская. Почему-то нам не хватает собственной легитимности – обязательно нужно сослаться на американский опыт; тогда у нас будут основания считать, что закон правильный и хороший. По замечательному выражению российского социолога Алексея Левинсона, Америка – наш «значимый другой», по которому мы «сверяемся».

Мне пришлось как-то читать сопроводительную бумагу к законопроекту о бывших президентах Российской Федерации. В пояснительном тексте прямо говорилось, что когда американские президенты уходят в отставку, они открывают исследовательские центры, библиотеки и прочее и что надо, чтобы и у нас такое было. Потому что у них – так, а значит, у нас не хуже.

Совсем недавно президент Медведев в интервью трем федеральным каналам телевидения отвечал на вопрос о том, почему он решил не баллотироваться на второй срок. Сказав, что он не мог вступить в конкуренцию с Владимиром Путиным, потому что они представляют «одну и ту же политическую силу», Медведев сослался на опыт США. Мол, там тоже представители одной партии – он назвал Барака Обаму и Хиллари Клинтон – не конкурировали, а договорились, кто из них будет баллотироваться. Нарисованная им картина, правда, совсем не соответствует действительности, но характерно само желание сослаться на то, что «они» тоже так делают.

Если вернуться к тому, почему мы меряем себя по США, то кроме двусмысленного отношения к Западу в целом есть и более конкретная, политическая, историческая причина. Речь – о холодной войне. Этот период – время максимальной мощи нашей страны; Советский Союз и США представляли собой «два мира, две системы», которые вели экзистенциальную битву на равных. Но это время, когда «мы» с «ними» были наравне, кончилось с прекращением холодной войны. Мы оказались не на равных. Осталась одна сверхдержава – США, хотя, конечно, сейчас и она не в лучшем виде. Уязвленность от того, что мы слабее, – одна из причин тех непростых чувств, которые вызывает у нас Америка.

Ясно, что если Америка не откроет границы
иммигрантам (а она не откроет), то очень и очень
скоро этой стране понадобятся армии работников,
которые будут обслуживать стариков
с Альцгеймером и Паркинсоном. И это не
единственная армия, недостаток которой очень
скоро почувствуется. Чтобы сохранять глобальную
мощь, Америке все время нужна не только
техника, но и войска – чтобы проводить наземные
военные операции на чужой территории. Немцы,
прибалты, поляки и австралийцы реагируют на
требования предоставить солдат без особого
энтузиазма. И раз Америка не может бесконечно
импортировать рабочую силу и не может
постоянно выклянчивать у союзников людей для
проведения наземных операций,
единственный выход, который существует, – это
развитие робототехники. Америка вот-вот, в самом
недалеком будущем, станет страной роботов – или
исчезнет. 
На самом деле, «проблема роботов»
подразумевает решение двух конкретных –
и гораздо более прозаических – проблем:
разработка микропроцессоров нового поколения
и источников
питания (батарей) – тоже нового поколения. Все
эти исследования активно ведутся; известно, что
Министерство обороны США тратит огромные
деньги на проектирование боевых роботов

США – единственная страна, которая регулярно ввязывается в военные операции на чужой территории. Именно Америка считает для себя возможным единолично решать вопрос о применении военной силы, если с точки зрения американского же правительства подобные методы представляются оправданными. Соединенные Штаты таким образом позволяют себе навязывать остальному миру – иногда с помощью оружия – собственные представления о том, что хорошо, а что плохо.

Французский политический мыслитель Алексис де Токвиль, который в 30-е годы ХIХ века путешествовал по Америке, оставил замечательные и проницательные труды об американском политическом устройстве и обществе. В частности, на него, европейца, произвело сильное впечатление то, что мы называем сегодня гражданским обществом, – его восхищало, как легко люди образуют добровольные независимые объединения для выполнения каких-то совместных задач.

По мнению многих наблюдателей, да и самих американцев, тяга к участию в добровольных объединениях, готовность действовать сообща значительно снизилась. Возникла такая аббревиатура NIMBY (not in my back yard – «только не на моей территории»). То есть, к примеру, я не против того, чтобы помогать больным СПИДом и создавать для них специальные реабилитационные центры, но только не рядом с моим домом. Или я, конечно, «за» расовое равноправие, но своего ребенка постараюсь отдать в частную школу, где будут «хорошие» дети, где он не будет подвергаться дурному влиянию. Социальная солидарность, которой Америка была сильна, постепенно размывается.

Профессионализация политики, превращение ее в дорогостоящий и «технологичный» процесс уже не подразумевает такого интенсивного общественного участия, как прежде. Но это не значит, что общественное участие в политике вообще сошло на нет, и в определенные периоды оно вспыхивает с большой силой. Например, предвыборная кампания Обамы 2008 года продемонстрировала, что и у молодых продвинутых пользователей интернета проснулись те же инстинкты и навыки, которые произвели такое впечатление на де Токвиля почти два века назад. Рядовые американские избиратели были воодушевлены стремлением доказать себе и другим, что Америка может преодолеть расовые предрассудки и выбрать себе чернокожего президента.

В Америке – особенно это заметно по сравнению с Россией – сохраняется изрядное количество идеализма и в представлении о том, что Америка – лучшее место в мире, и в доверии к политикам в убежденности, что мой кандидат в самом деле лучше другого, а от моего голоса действительно что-то зависит. Я оказалась в штате Вирджиния в заключительный период кампании Обамы, и на меня произвело очень сильное впечатление то, с каким же жаром, с какой же страстью люди по собственному желанию вкладывают усилия, деньги, время в то, чтобы посодействовать своему кандидату в избрании. В 2008 году таких людей оказалось огромное множество, людей абсолютно благополучных, которым в собственной – личной и профессиональной – жизни есть, чем себя занять. Это был мощный эмоциональный импульс. Когда припрет, американский идеализм дает о себе знать.

Рон САЙМОН экс-куратор центра Пэли для СМИ с начала 1980-х, адъюнкт-профессор Колумбийского, Нью-Йоркского университетов

ОБ АМЕРИКАНСКОМ ТЕЛЕВИДЕНИИ

Телевидение как массовое явление в первую очередь отражало роль Америки в мировой экономике и, соответственно, воспевало процветание как основную ценность. Этот принцип изобилия наложил свой отпечаток и на эмоциональную сторону – здесь люди радуются по-крупному, но и разочаровываются тоже вдрызг. И первые года четыре своего существования телевидение, безусловно, объединяло нацию.

В 50-е было два основных шоу, которые до сих пор вспоминают, – «Я люблю Люси» и «Молодожёны». Характерно, что оба они были про средний класс. И главные персонажи в обоих все время норовят вырваться за рамки своего класса и постоянно терпят неудачу. Это типичная Америка того времени с ее стремлениями и разочарованиями. Другой важный момент – комедии 50-х, 60-х, 70-х были, как правило, о семье и семейных ценностях. В 50-е – это семья из пригорода, в 60-е – семья в более широком понимании. Это одна их самых важных перемен в американском телевидении – первые двадцать лет все внимание было обращено исключительно на семью, а начиная с 70-х и по сегодняшний день сюжет может разворачиваться во множестве других мест – человек как бы стал примерять себя к внешнему миру. Конечно, писать семейную комедию было проще всего.

Смысл в том, что мы стали больше доверять тому,
что похоже (в соответствии с нашими
пожеланиями или интуицией) на правду, нежели
на собственно факты, логику или здравый смысл.
В 2008 году Фархад Манджу в своей книге
«True Enough» показал, что сам принцип
интернета с его обожествлением фрагментарного
сознания позволяет конструировать великое
множество  таких правдоподобий, у которых
есть все шансы не только претендовать на истину
в последней инстанции, но и затмить ее

Нулевые были очень интересны в смысле сериалов, потому что сейчас существуют сотни каналов, на которых каждый найдет сериал себе по вкусу, на любой интерес, будь то: спорт, кокаин, дизайн... Все сложнее найти сериал, который бы смотрело действительно много людей. В этом смысле «Остаться в живых», безусловно, отражает это разобщение аудитории – мы видим группу совершенно разных людей, которые в силу определенных обстоятельств оказываются на острове. С ними происходят невероятные вещи, к тому же в параллельном времени, тут телевидение начинает играть со временем, почти превращаясь в science fiction. Некоторые культурологи говорят, что это отражает ощущение Америки после трагедии 9/11, после которой мы потеряли точку опоры и место в истории и времени и теперь постоянно путешествуем туда-сюда, и телевидение, безусловно, отражает это ощущение потерянности.

Я думаю, социальные медиа сильно повлияют на телевидение, но совершенно не в смысле его уничтожения. Раньше была популярна идея, что в будущем никто не будет смотреть телевизор в одно и то же время по программе, но каждый будет смотреть что-то свое в любое удобное время. Благодаря социальным медиа сейчас люди хотят немедленно сообщить о чем-то, что они только что посмотрели, поделиться этим переживанием. И на самом деле это так или иначе приближает нас к старому доброму телевизору, который смот­рят все вместе в одно и то же время. Сейчас высока потребность в мгновенности реакций, однако реакция может быть по-настоящему сильной только при условии, что люди обсуждают нечто общее.

Критики много пишут о сериалах как о зеркале американской культуры, но проблема в том, что их смотрит сегодня не так уж много народу. В 50–60-е зрительская аудитория составляла 50–60% населения, а сейчас гораздо меньше. Даже «Клан Сопрано», в котором речь идет, кстати сказать, снова о семье – и о преступлении, и который был весьма популярным сериалом в начале нулевых, смотрели 5–6 миллионов человек. Маловато по меркам нации.

Юрий СЛЁЗКИН профессор исторического факультета Калифорнийского университета в Беркли (США), директор Института славянских, восточноевропейских и евразийских исследований этого университета

ОБ ИМПЕРСКОМ МЫШЛЕНИИ АМЕРИКАНЦЕВ

Из главных тенденций американской жизни последнего времени назову нормализацию вой­ны, милитаризацию политической риторики, вездесущее телевизионное мелькание военной формы, будничность бессудных и беспилотных убийств. Характерно исчезновение диалога на эти темы из предвыборных и парламентских дебатов и более, чем раньше, заметная глазу зависимость прессы от власти.

В Америке все еще много денег. И потому в университетах самые оснащенные лаборатории, куда едут люди со всего света. И те, кто не остаются в США, а уезжают к себе домой, тем самым становятся проводниками, питомцами, послами американского стиля. Хорошо это или плохо, зависит от академической дисциплины, наверняка во многих отраслях полезно, когда приезжает человек, знающий то, чему не учат у него в стране. Или когда он может рассказать своим студентам то, чего они иначе не узнают никак.

Есть сферы, в которых американские имперские интересы отражаются очень сильно. Если говорить о политологии, то понятно, что в какой-то степени наука здесь связана, пусть не напрямую, с финансированием со стороны государства. И существует в интересах этого государства или элит, дающих на это деньги. И дело не только в том, кто на что дает деньги, а в том, что чем глобальнее империя, тем больше пространство, которым она интересуется.

Google и Facebook придумывают все новые
способы продажи рекламы. Америка лоббирует
принятие законов об интеллектуальной
собственности во всем мире – законы, которые
позволят направить поток платежей в свою
сторону, – за пользование своими идеями

Если говорить об истории, то мы можем себе представить маленькие страны с националистически мощной мифологией, где преподается и изучается почти исключительно местная история. И эта местная история мало кого интересует за пределами этой страны. Eсть общества, чью историю изучает кто-то со стороны (в основном из бывших метрополий). А есть империи, которые занимаются всем. В Советском Союзе так было, а в США есть сейчас. Любознательность в целом, интерес к разным вещам в разных странах в некотором смысле связан с твоим местом в общем миропорядке. Еще одна важная вещь, за счет которой происходит экспорт идей, языка и прочего, – это то, что о многих вещах в Америке пишут больше и чаще, чем где бы то ни было.

Еще, что мне кажется, свойственно империям: с одной стороны, они по определению являются центром и думают о себе как о центре, а все остальное – периферия... Но одновременно принадлежность к империи делает человека провинциалом, у него, например, нет стимула учить иностранные языки. У людей есть ощущение некоторого самодовольства от своего положения в центре мира, но это же их и ограничивает. В США гораздо меньший процент, чем в России или Германии, читает переводную литературу или смот­рит иностранные фильмы. Чем ты дальше от культурной элиты, тем, естественно, это заметнее. Ну кто в Америке слушает или интересуется неамериканской попсой? Разве что те, у кого такое странное хобби. И это напрямую связано с тем, что ты говоришь на международном лингва-франка как на родном языке. Даже то, что первенство США по бейсболу называется «Всемирной серией», в каком-то смысле отражает ощущение людей о мире, в котором они живут.

Самая важная идеологическая революция последнего времени – это распространение по миру идеологии прав человека. С 70-х годов она превращается в господствующий риторический режим. Сегодня ничего нельзя сделать вне рамок борьбы за права человека или борьбы против тех, кто эти права нарушает. Опять же, не американцы это придумали. Но поскольку американская империя берется (в том числе и силой оружия) распространять эту идеологию, то о правах человека можно говорить и как об американской идее, хотя это не совсем справедливо.

Сам термин «политкорректность» – американский, но явление, в отличие от слова, не может принадлежать только одной стране. Я не уверен, что этого меньше, скажем, в Швеции, чем в Америке. Просто это как с демократией – не американцы ее придумали, но именно они считают себя главными ее миссионерами. Америке принадлежит первенство за счет массы, масштаба и имперской экспансии. А вот идея равных возможностей как раз чисто американская. Это часть истории страны, мифологии, образа жизни. Она присутствует в каждой политической речи, в каждой избирательной кампании, в эссе, которые студенты пишут при поступлении в аспирантуру. В них, правда, еще фигурирует традиционное «преодоление трудностей» и мысль о том, что я (заявитель) – лидер, и если уж чего захотел, то добьюсь обязательно. Это очень важная вещь, на этом строится идеология рыночного общества. И, конечно, в Америке это популярно как нигде.