Фото: Marc Abel/Picturetank

C ЧЕЛОВЕКОМ ЗА ПОСЛЕДНИЕ ТРИ-ЧЕТЫРЕ СОТНИ ЛЕТ ПРОИЗОШЛИ КОЛОССАЛЬНЫЕ ИЗМЕНЕНИЯ – МЫ ОБМАНУЛИ ПРИРОДУ, ПОЧТИ ПОЛНОСТЬЮ ОТМЕНИВ ЕСТЕСТВЕННЫЙ ОТБОР, И СОЗДАЛИ СУПЕРКОМПЬЮТЕРЫ, ПРОИЗВОДИТЕЛЬНОСТЬ КОТОРЫХ ВОТ-ВОТ ПОЗВОЛИТ МОДЕЛИРОВАТЬ ЧЕЛОВЕЧЕСКИЙ МОЗГ. ПРИ ЭТОМ С ТОЧКИ ЗРЕНИЯ ЭВОЛЮЦИИ МЫ ОСТАЕМСЯ ПРЕЖНИМИ HOMO SAPIENS. ТАК ЛИ СИЛЬНО МЫ ОТЛИЧАЕМСЯ ОТ СВОИХ ПРЕДКОВ ИЛИ МЕНЯЕТСЯ ЛИШЬ ОКРУЖАЮЩАЯ НАС ДЕЙСТВИТЕЛЬНОСТЬ, ЧТО ЕСТЬ ЧЕЛОВЕК – ЗЕРКАЛО, В КОТОРОЕ СМОТРИТСЯ ПРИРОДА, ИЛИ СИЛА, СПОСОБНАЯ ЕЕ ИЗМЕНИТЬ, ПОЧЕМУ УХУДШИЛОСЬ НАШЕ БИОЛОГИЧЕСКОЕ КАЧЕСТВО И КАКОВА ВЕРОЯТНОСТЬ ПРЕВРАЩЕНИЯ НАС В КИБОРГОВ – PRM ПОПЫТАЛСЯ ОТВЕТИТЬ НА ЭТИ ВОПРОСЫ, ПОГОВОРИВ С ЭКСПЕРТАМИ ИЗ РАЗНЫХ ОБЛАСТЕЙ – НЕЙРОНАУКИ, ЭВОЛЮЦИОННОЙ БИОЛОГИИ, ФИЛОСОФИИ, ПСИХОЛОГИИ И АНТРОПОЛОГИИ.

ЧЕЛОВЕК – ЭТО ЗЕРКАЛО ДЛЯ ПРИРОДЫ

Татьяна ЧЕРНИГОВСКАЯ
доктор биологических и филологических наук, профессор факультета свободных искусств и наук СПбГУ, экс-президент Межрегиональной ассоциации когнитивных исследований

Фото: Игорь Старков/salt images

Сейчас люди охотно посещают научно-популярные лекции, особенно на темы биологии и астрофизики. Но больше всего людей интересуют проблемы человеческого мозга. Почему? Что именно они хотят узнать о себе и о других?

Это зависит от того, о каких людях идет речь. Многим просто хочется чудес. Их не удивляет тот факт, что мир вообще полон чудес, – так он замечательно устроен, но им непременно хочется, чтобы какие-то особые силы носились вокруг головы. Как всегда бывает в периоды социальной нестабильности, сейчас усилился интерес ко всему невероятному, мистическому. Люди ищут такие сферы, которые, с одной стороны, малопонятны, а с другой – к которым всем хочется приобщиться. Нельзя же только жевать «Стиморол» и интересоваться пятновыводителями. Поэтому людям хочется прикоснуться к астрофизике, «прыгнуть» в квантовый мир, познакомиться поближе с наночастицами. Так что, я думаю, отчасти этот интерес – социальное явление.

То есть это попытка уйти от социальных проблем в область загадочного?

Я бы сказала, что растущий в обществе невроз заносит кого куда: некоторых – в пьянку, некоторых – в область паранормального. Кстати, интерес к паранормальному в последнее время поутих, зато теперь все переключились на вопросы сознания и мироздания. Сознания, которое рассыпано по Вселенной, которое разлито и по микромиру, и макромиру, и человеческий мозг ведет себя как приемник – только ловит его, ну и тому подобное. Это такие вещи, которые малоподготовленному человеку кажутся понятными и любой может о них поговорить. Это как с языком – все всё знают про язык. Человеку ведь кажется, что если он умеет говорить на языке, то он уже вроде бы и лингвист. То есть ему в голову не приходит, что для этого нужны большие знания, изучение иностранных языков, специальное образование. И все области вокруг сознания – они, к сожалению, попали сюда. Все письма, которые я получаю на эти темы от неспециалистов, пожалуй, абсолютно одинаковые – мои респонденты рисуют одинаковые схемы, круги, вписанные в пяти­угольники, или пятиугольники, вписанные в треугольники, между ними разные надписи и стрелки.

Друзья Андрея Дмитриевича Сахарова вспоминают его сетования на то, что к нему в ФИАН и домой шли и шли изобретатели – а он ведь даже квартиру не запирал, – и пытались ему что-то рассказать и доказать.

Да, это очень знакомая ситуация. Я даже заготовила специальное письмо-ответ на такие письма – не хочется обижать людей.

Говоря о проблемах мозга, можно ли говорить о таких, которые есть у нас, но при этом отсутствовали у наших отцов, дедов и более ранних предков?

Мы говорим о публике или об ученых? Хотя в известном смысле это совпадает, за исключением тех случаев, о которых я рассказывала. Поскольку генетика сделала такой гигантский скачок, то стало возможным посмотреть, что у человека врожденное, что он получил уже готовеньким, а что и в какой мере может на это наложиться, сформировать или переформировать, что дает культура, образование, внешняя среда. То есть соотношение врожденного и приобретенного – это одна из центральных вещей сейчас. Причем в нескольких науках сразу. Скажем, в лингвистике все делятся на два лагеря (я очень грубо обобщаю в данном случае): одни считают, что человек – это tabula rasa, «чистая доска». Вот он родился – и что на нем напишут, то и напишут. То есть человека формирует, прежде всего, внешний мир. А другие говорят, что в человеке все заложено его генетикой, что мы настолько запрограммированы нашими генами, что всерьез встает вопрос о свободе воли. То есть учи – не учи, а все равно «против лома нет приема». А поскольку индивидуальная генетика говорит нам о действительно завораживающих вещах, что можно узнать этнические корни каждого человека, его предрасположенность к различным болезням, то здесь есть, о чем спорить и анализировать. Я бы сказала, что соотношение врожденного и приобретенного, того, что может опыт написать на уже имеющейся генетической матрице, – это самый интересный вопрос, который стоит сейчас перед учеными.

А вы сами уже на него ответили?

Я на такие вопросы плохой ответчик, потому что очень часто меняю точки зрения. То есть я довольно быстро сдаюсь под шквалом аргументов. Поэтому когда веду серьезные научные дискуссии в Science или Nature, в которых участвуют умные люди, и у каждого есть по «несколько мешков» очень серьезных аргументов (и порой даже получается, что побеждает тот, у кого артистическое мастерство получше), то бывает, что я то и дело меняю точку зрения в зависимости от того, чьи аргументы выглядят в данный момент более убедительно. Думаешь, господи, ну, конечно, он прав, а потом, когда берет слово его оппонент, то уже и с ним соглашаешься – ну, конечно, он прав, о чем разговор. Мне неловко в этом признаваться, но я в итоге часто развожу руками – и у тех, и у других аргументы серьезные.

Фото: Игорь Старков/salt images

То есть мейнстрима по данному вопросу нет, научное сообщество расколото?

Я бы сказала, что каждая из этих групп, возможно, и считает, что она – мейнстрим. Но на самом деле, это не так.

Происходит в ответе на этот вопрос разделение на биологов – не биологов или как-то по-другому?

Как раз нет. Я бы сказала, что слово «конвергенция» не случайно вошло в моду. Сейчас происходит объединение представителей разных специальностей вокруг исследований человеческого мозга. То есть если мне нужно заняться какой-то научной проблемой, например как человек принимает решение, то я не пойду к узким специалистам. Я соберу людей из разных областей: одни будут говорить про мозг, другие – про экономику, третьи – про интеллект, четвертые будут фиксировать движения глаз. То есть я бы собрала круглый стол из разных специалистов – и вовсе не потому, что это модно, а потому, что это объективная необходимость.

Когнитивная наука – в принципе мультидисциплинарная. Совершенно непонятно, к какой области она относится – в некотором смысле, это ее и минус. Там не без «свалки» – там и те, которые занимаются нейронными сетями, и те, кто изучают проблемы искусственного интеллекта, и нейробиологи, и лингвисты, и антропологи, и историки, и генетики. Порой такая мульдисциплинарность даже настораживает. Но что делать? Вот, например, антропогенез – то есть вопрос о том, когда человек стал человеком? Так даже на этот вопрос пока нет ответа: непонятно, кого вообще считать человеком?

Кстати, неандертальца можно считать человеком?

Так это же вопрос конвенции – как договоримся. То есть человек – это тот, кто, к примеру, уже освоил письменность, или тот, у кого большой мозг (а мозг у наших предков большой уже довольно давно). Это вопрос, который требует обсуждения. А уж если затрагиваются вопросы сознания, то тем более.

Зачем, по вашему мнению, эволюция создала человека со способностями доказывать теоремы, писать музыку? Ведь в эволюции ничего не происходит просто так, все нужно для чего-то.

Это действительно большая загадка. Ведь природе от нас, кроме вреда, – ничего. Вот мой коллега, нейрофизиолог Константин Анохин говорит, что эволюция – это нейроэволюция. Из этого следует, что все усилия эволюции на протяжении миллионов лет – от клетки до нас с вами – уходили на то, чтобы создать сложную нервную систему и сложный мозг. Это предыдущий уровень, а вот теперь ваш вопрос: зачем такой мозг нам нужен? Я уже как-то приводила пример с зеркалом – получается, что природе надо смотреться в зеркало? Человек – это зеркало для природы, а зачем ей это зеркало? Все элементы во Вселенной знают свою работу: электроны – как двигаться, кварки – чем им заниматься, химические элементы – с кем им соединяться, – все всё знают. Природе всего хватает, зачем ей еще и зеркало понадобилось? Конечно, если мы не допускаем, что цели-то никакой и не было. Это один из безнадежных открытых вопросов, на который невозможно дать достоверный ответ.

Физики говорят о единой теории поля, а возможно ли создать единую теорию мозга?

Пока я не вижу в приближении ничего подобного. Чем более профессионален человек, тем с большей долей вероятности он на этот вопрос ответит: я этим не занимаюсь, я занимаюсь своей конкретной проблемой. А общая теория – давайте поживем еще лет двести, а потом будет видно.

Что за последние пять лет удалось узнать о человеческом мозге?

Движение в изучении нашего мозга, несомненно, есть, но по-прежнему не хватает теорий. Теории есть только у дураков. Сейчас каждый день поступает огромное количество данных, но обобщить их пока мы не можем. Например, когда мы читаем тексты (не важно, о чем они), в мозгу функционирует примерно 20 зон, связанных со зрительным сканированием, памятью, вниманием и так далее. И если кто-то вдруг откроет ген, ответственный за чтение, то я не удивлюсь, что этот же ген обнаружится у морской свинки (я фантазирую), но только он уже будет занят не чтением, а чем-то другим. Спрашивается, что в нем есть такого, что заставило участвовать в такой деятельности, как чтение?

То есть вам кажется, что сейчас в науке о мозге происходит накопление материала, чтобы сделать следующий революционный шаг?

Должен родиться гений, у которого хватит мозгов не перекомбинировать гору фактов, то есть не шахматный ум, который будет перебирать варианты, а гештальтный, который попытается охватить феномен человеческого сознания целиком, увидеть все эти факты как бы со стороны. Нужен, не побоюсь этого слова, философский прорыв, осмысление этих фактов. Мы с Анохиным бесконечно спорим на различные темы, он считает, что в будущем чтение мыслей на расстоянии будет возможным, а я считаю, что это невозможно в принципе, потому что смыслы – это вопрос контекстов, а контексты – как они могут быть восприняты на расстоянии компьютером или другим человеком?

Единственное, что можно будет сказать: вероятно, у этого человека сейчас в голове звучит музыка. Или вот сейчас он, наверное, решает примеры. Между тем, Анохин, один из самых ведущих экспертов в этой области, считает, что чтение мыслей возможно. И телекинез тоже. Вот смотрите, сейчас я думаю, что согну палец, – и действительно, мой палец сгибается. То есть моя идеальная мысль перекодировалась в реальное действие. На что Константин Владимирович говорит: еще полшага – и почему бы твое желание не согнуло мой палец? Например, при содействии какого-то промежуточного устройства. Возразить на это нечего.

Ученых часто обвиняют в том, что они не задумываются о последствиях своих исследований, что их изобретения потом можно использовать и в дурных целях, в том числе и против самих ученых.

Сейчас настал такой период, когда надо серьезнее задуматься о проблемах био- и нейроэтики. Потому что мы добрались до серьезных «игрушек» – речь идет о возможности влиять на ваш мозг. Если появится, скажем, «отверточка», которой можно будет подкрутить ген, отвечающий за Альцгеймер, и какая-то семья вздохнет с облегчением от того, что над ней не будет больше висеть угроза этой болезни, то мы должны помнить, что этой же «отверточкой» можно подкрутить что угодно. Например, взять и стереть ваши воспоминания или внедрить вам другие. То есть, извините за выражение, манипулировать сознанием. Поэтому ответственность ученых за то, что происходит, огромна. Я не хочу выглядеть мракобесом, я не к тому, что надо прекратить научные исследования. Я к тому, что, как ни парадоксально, но в такой технократический век, в который мы живем, роль гуманитарного знания выходит чуть ли не на первое место. Ведь не зря ведущие ученые отмечали, что если XXI век не станет веком, когда гуманитарные знания будут значить многое, то он будет для человечества последним. Люди должны осознать свою ответственность за будущее цивилизации.

Фото: Игорь Старков/salt images

Как вы относитесь к разного рода апокалипсическим опасениям о нашем будущем, которые можно слышать от многих, безусловно, уважаемых ученых?

Я с должным вниманием отношусь к серьезной мистике и очень плохо – к бытовой. Я чувствую, что человечество стоит перед лицом очень важных проблем: и в сфере климата, и запаса энергии, и других.

Меняет ли человеческий мозг сетевая культура? И возможно ли в будущем объединение всех сознаний в единую социальную сеть?

Я бы этот вопрос развернула в психологическую плоскость: погружение огромного числа людей в виртуальные миры, в социальные сети, конечно, весьма опасная вещь, которая влияет на психику. В том смысле, что в виртуальных мирах нет смерти: компьютеры и гаджеты можно включить и выключить. И там нет никакой ответственности, ты можешь быть невидимкой, менять свои роли, и нужен очень сильный характер, чтобы переключаться из виртуального мира в реальный, – и этого большинство не может. Многие в реальном мире продолжают жить так, как будто они находятся внутри экрана. Не говоря уже про детей, выросших на компьютерных играх, – они превращаются в аутистов. У них неадекватная психика, у них впоследствии нарушена, в широком смысле этого слова, сексуальная жизнь, точнее гендерное поведение, потому что они не умеют общаться с реальными людьми, они привыкли общаться с покорным компьютером. Я бы даже сказала, что свойственная компьютерному миру культура гипертекстов (вещь, конечно, замечательная, потому что в течение двух минут можно получить ответ на миллион вопросов) по-своему опасна, потому что эти ответы очень поверхностны.

Часто люди вместо того, чтобы читать весь текст, не погружаясь вообще ни на какую глубину, выискивают только интересные места. Это ведет к оскудению мышления. То есть с одной стороны, это фантастическая возможность, сидя в поле среди ромашек, войти в библиотеку Конгресса или посетить Лувр, а с другой – многие уже перестали понимать, что знания даются с трудом. Мы как-то несколько лет назад шли с моим хорошим другом, академиком Николаем Николаевичем Казанским, мимо многочисленных объявлений типа «английский язык за пять дней», «курсы скоростного чтения» и не сговариваясь сказали друг другу: «А давайте откроем курсы сверхмедленного чтения!»

Как slow food?

Да, я бы сказала, что это новый вариант снобизма.

Как вы считаете, мешают ли друг другу наука и религия? Как они сочетаются?

С легкостью отвечу: они абсолютно не находятся ни в каком противоречии. Это параллельные вещи. Это вопрос жизненной установки – и при этом ученый человек или не ученый роли никакой не играет. Вернер Гейзенберг, нобелевский лауреат по физике, говорил: «Первый глоток из стакана естествознания делает из нас атеистов, но на дне стакана нас ожидает Бог».

А вы не боитесь, что когда-нибудь поймете, что гипотеза существования Бога для объяснения феномена человеческого сознания вовсе не нужна?

Нет, не боюсь. Цель науки заключается в том, чтобы прочесть книгу природы, которую написал Создатель. И понимайте слово «создатель» как вам больше нравится. Мы в меру наших слабых сил пытаемся узнать, как устроен мир, и это ни в каком противоречии не находится с серьезной религией.

Вот что мне не нравится – когда религиозные тексты пытаются проверять научными методами или науку мерять религиозными постулатами. Они не проверяют друг друга – вера потому и вера, что она не требует доказательств. Наука и религия – не конкуренты и прекрасно укладываются в одной голове.

Что в вас как ученого вселяет оптимизм?

У меня оптимизма гораздо больше, чем пессимизма. И даже то, что мы можем никогда не узнать всего окончательно, абсолютно не сбивает меня с ног. Наука – это очень интересное занятие. Я вообще не понимаю, почему все люди не занимаются наукой, – это же интереснейший детектив на всю жизнь. Наука идет вперед огромными темпами, и иногда думаешь, жаль, что жизнь ограничена и ты уйдешь в другое пространство, а здесь столько интересного произойдет. У меня совершенно нет пессимизма, просто я отдаю себе отчет, что возможности нашего мозга ограничены и не надо думать, что это самый совершенный прибор во Вселенной, – он лучший лишь из того, что мы знаем. Но это не значит, что нет какого-то существа, которое видит лучше и больше. Мы не выйдем за пределы своих возможностей, вы собаке как ни объясняйте про «бритву Оккама», при всем моем уважении к любой собаке, она не поймет. Так же и мы ограничены. Но это совершенно не повод для пессимизма.

Алексей КОНДРАШОВ  кандидат биологических наук, профессор Института биологических наук и кафедры экологии и эволюционной биологии Мичиганского университета США, победитель Первого конкурса мегагрантов

О ЕСТЕСТВЕННОМ ОТБОРЕ

Создание неоптимальных адаптаций – это глубинное фундаментальное свойство биологической эволюции. И человек – не исключение. У нас, как и у всех позвоночных, куча всяких неоптимальностей, хотя они не сильно мешают нам жить. Один из общеизвестных примеров – это сетчатка и вообще строение глаза человека. Человеческий глаз устроен совершенно безобразным образом, поскольку к сетчатке зрительный нерв и кровеносные сосуды подводятся не сзади, а спереди. В итоге только один, примерно, из десяти квантов света доходит до фоточувствительного слоя сетчатки как у нас, так и у всех позвоночных. В то время как у головоногого моллюска, у которого нервные волокна и сосуды подводятся к сетчатке сзади, доходят все кванты света.

Каковы минусы у такого строения глаза? Во-первых, светочувствительность такого глаза падает в десять раз. Во-вторых, все мы знаем по детским опытам, что в нашем глазу есть слепое пятно. В-третьих, стекловидное тело легко отслаивается от сетчатки по этому слепому пятну. У меня несколько лет назад отслоилось стекловидное тело от сетчатки – ничего страшного, только теперь в глазу болтаются черные точки, но за шесть лет я к этому привык, и они мне уже не мешают, даже и в микроскоп почти не мешают смотреть. Если бы отслоилась сетчатка, было бы гораздо хуже. Любого инженера, который создал бы такое оптическое устройство, как наш глаз, нужно было бы с позором уволить с работы. Но почему-то все позвоночные таким глазом пользуются.

Другой пример – как известно, трахея и пищевод у человека пересекаются. Связано это с тем, как в свое время возникало дыхание через легкие. В идеале нужно было бы сделать отдельные отверстия для дыхания и для еды.

Зубы мудрости. Шутки шутками, а от абсцесса в этом зубе легко помереть, если рядом нет дантис­та, и это вполне серьезное следствие естественного отбора. Челюсти у человека укоротились, и задним коренным зубам там уже нет места.

Аппендикс. Люди любят говорить, что в нем есть какая-то остаточная функция. Видимо, какая-то есть, но, конечно, в таком виде он не нужен. Есть смешные ушные мышцы, которые почти у всех людей не иннервированы, но есть люди, которые умеют шевелить ушами в буквальном смысле. У женщин – узкий для родов таз, но с большим тазом женщины не смогли бы бегать… Хороший инженер легко бы предложил лучшее решение, так как женщина могла бы рожать через живот. Но в результате недопускающей радикальных перестроек эволюции мы имеем то, что имеем.

Много неоптимальностей в организме человека связано с быстрой эволюцией. Наша приспособленность к прямохождению явно не идеальна, брюшная стенка слабая, и это результат всяких компромиссов и того, что когда наши предки с такой большой головой начали ходить на двух ногах, то нужно было бы полностью переделывать «дизайн». А эволюция плохо умеет создавать новые дизайны, она не может что-то переделать радикально, она может двигаться от того, что есть, маленькими шажками.

Почему у человека появился именно такой головной мозг, пока остается загадкой. И дело не в объеме, ведь у слона мозг больше, чем у нас по объему. Как известно, природа ни к чему не стремится, у нее нет цели, естественный отбор «тупой» в том смысле, что он ничего не знает о том, что будет даже через сто лет, он стремится оптимизировать, сделать что-то лучше именно сейчас. Он не может принять во внимание, что будет потом. Какого рода деятельность питекантропов привела к тому, что возник мозг, способный сочинять пятиголосые фуги? А если человек не способен сочинять фуги, то он способен их хотя бы слушать. Я не композитор, но могу отличить хорошую фугу от плохой. За счет чего эволюция создала такую способность? Ответа на этот вопрос мы просто не знаем.

Гриша Перельман доказал гипотезу Пуанкаре о свойствах поверхности четырехмерного шара. Скажите мне, пожалуйста, какого рода естественный отбор мог привести к возникновению мозгов, которые способны ставить и даже решать задачи такого рода? Вся жизнь наших предков прошла в пещерах, они дубинами мочили мамонтов и друг друга, и потом, когда развилась цивилизация, за какое-то короткое время появился Перельман, который может решать такие задачи. Огромное число интеллектуальных возможностей человека стало появляться только в условиях цивилизации. Если бы Перельман жил в пещере, то он вместе со всеми бил бы дубиной медведей, а не занимался бы математикой.

БИОНИКА   В 1999-м Роберт Фрейтас, один из основателей Института молекулярного производства в Пало Альто, Калифорния, опубликовал работу «Экспериментальный дизайн в медицинской нанотехнологии: искусственный механический эритроцит», в которой изложил и обосновал принцип работы респироцита – наномашины, способной заменить собой красные кровяные тельца. В 2005-м уроженец Ганы (и профессор Стэнфорда) Квабена Боахен создал работающий прототип искусственной сетчатки – кибернетический протез подавал те же электромагнитные сигналы, что и живой глаз (правда, не человеческий, а саламандры). Имплантация искусственных сердец  сегодня, спустя 30 лет после того, как 2 декабря 1982-го в Университете Юты была сделана первая подобная операция, стала уже почти обыденной клинической практикой: французский кардиохирург Ален Карпентье, работающий над созданием протеза сердца, полностью синтезированного из биоматериалов, обещает запустить его серийное производство к 2013 году.

Эволюция происходит под действием естественного отбора, и все то, что в организмах есть сложного, возникает за счет адаптации. Более того, этот отбор должен все время действовать и адаптацию поддерживать. Поэтому мне совершенно непонятно, зачем питекантропу нужен был мозг, который был бы способен к высшим достижениям науки и искусства. Можно, конечно, сказать, что сидел на небе господь бог, который навставлял нам соответствующих мутаций, но это – довольно странное предположение. Когда обсуждаешь естественный отбор и говоришь о способности быстро бегать, то все понимают, как естественный отбор мог ее создать, но когда мы говорим о хокку или китайской философии, то совершенно непонятно, в каком направлении действовал естественный отбор. Можно сказать, что все эти способности являются побочным следствием естественного отбора на что-то другое. Однако почему естественный отбор, который совершенствовал нашу способность бить кокосовым орехом кого-то по башке, привел к тому, что у человека появилась способность сочинять стихи, я не понимаю.

Мозги у палеолитических людей пять тысяч лет назад ничем не отличались от наших, то есть возможности мозга, которые использует Перельман, возникли в условиях, в которых они вообще не могли никак проявиться – ведь в пещерах не надо было ходить в школу, университет, читать учебники. Но каким-то образом оказалось, что естественный отбор, действующий на питекантропа, создал мозги, которые в соответствующих условиях могут доказывать теоремы, писать фуги и рисовать картины Рафаэля, писать стихи Ахматовой. Если вам кто-то скажет, что знает, как это случилось, то такой человек будет лжецом.

Какое будущее ждет современного человека? Есть две новости: плохая и очень плохая. Если мы не загнемся от изменений климата, то человеческий род неизбежно деградирует из-за почти полного прекращения действия естественного отбора. В цивилизованных странах отбор действует очень слабо. Потому что задача современной медицины состоит в том, чтобы отбора не было, чтобы каждый человек мог реализовать свою возможность и иметь столько детей, сколько ему хочется, а не столько, сколько он может иметь биологически.

Природу обмануть нельзя, на коротких временах последствия всего этого не ощущаются, но даже для одного поколения число вредных мутаций увеличивается на два процента. Поскольку даже на Западе отбор был прекращен не на сто процентов и всего лишь несколько поколений назад, когда там появилась канализация, то на сегодняшний момент результаты этого бесконтрольного накопления мутаций очень небольшие. Но на большом материале их уже можно будет увидеть. И если вдруг человечество просуществует еще десять поколений, то эта проблема будет уже очевидна.

Недавно вышла статья, демонстрирующая медицинское значение новых мутаций. Взяли группу детей-аутистов и шизофреников, сравнили с контрольной группой здоровых детей и нашли у первой группы кучу новых мутаций, то есть их не было у ­родителей больных детей. То, что эти ребята больны, в существенной степени объясняется новыми мутациями.

Может ли быть выход из ситуации, когда прекращается действие естественного отбора? На мой взгляд, никакие меры по повышению рождаемости эту проблему не решат. Ведь проблема не в увеличении числа детей, а в том, что нужно, чтобы количество детей у человека было связано с качеством его генотипа. Естественный отбор – это когда особи с разными генотипами оставляют разное количество потомков. Я не могу представить себе никаких возможностей для того, чтобы человеческая популяция сейчас улучшалась. А то, что она ухудшается, – это очевидно.

Что происходит с биологической популяцией, если в ней отключить естественный отбор? На эту тему было много экспериментов. Ничего хорошего не происходит, она деградирует. Но не очень быстро. Возьмем Японию. Там живут сто миллионов человек, и это достаточно большая популяция, чтобы в ней мог эффективно действовать естественный отбор, и проблема не в том, что японцы женятся на японках, а в том, что естественный отбор там практически прекращен. Можно быть умным и сильным японцем, а можно тупым и слабым, все равно у тебя будет одно и то же количество детей. Если любая семья имеет по два потомка, то тем самым естественный отбор по определению не действует. И в человеческой цивилизации он значительно ослаблен, и тем самым мутационный процесс полностью в популяции бесконтролен. Ни к чему хорошему это привести не может, но, к счастью, это не сиюминутная проблема. Но как ее решать – не знаю. Не хотелось бы, конечно, думать об обществе, в котором человеку выдают определенное количество лицензий на деторождение, в зависимости от числа вредных аллелей в его генотипе.

РАЗНЫЕ УСЛОВИЯ СРЕДЫ ВЕДУТ К ФИКСАЦИИ РАЗНЫХ МУТАЦИЙ
Среда отбирает те варианты генов, которые обеспечивают формирование нужных признаков. Иллюстрация: Иван Величко

Вместе с тем, можно порадоваться тому, что современная биология и медицина стоят на пороге новых возможностей борьбы с различными заболеваниями. Рак – здесь наиболее наглядный пример. Сейчас на эту тему абсолютно взрывной рост данных, потому что появились технологические возможности, которых раньше не было, и здесь от эволюционной биологии много пользы.

Скоро у всякого ракового больного, поступившего в клинику в нормальной стране, будут брать биопсию кожи, маленький кусочек, и секвенировать нормальный геном и злокачественный геном. Появится немыслимое количество генной информации о раковых заболеваниях. И это будет абсолютный переворот в онкологии. Более того, он происходит уже на наших глазах, а через десять лет будут говорить: если рак молочной железы вызван мутациями в таких-то генах, то лечить надо так-то, а если мутации другие, то лечить надо по-другому, а первое лечение будет полностью бесполезным. И соответствующий анализ ракового генома будут делать за три дня. Это не означает, что изобретут эффективную терапию от всех случаев рака. Допустим, я знаю, что у этого больного клетка делится бесконтрольно, потому что у него сломаны гены такой-то, такой-то и такой-то, – ну и что? Само по себе это не позволяет вылечить болезнь, но это совершенно необходимое условие, чтобы дальше пытаться с этим что-то сделать. Примером такого будущего является лекарство против хронического миелобластного лейкоза, которое называется гливек. Оно было сделано специально, чтобы ингибировать одну из тирозинкиназ. Это болезнь, которая была абсолютно неизлечима раньше, а сейчас успешно лечится, и бывают случаи, когда человек полностью выздоравливает. Как-то раз я эту историю рассказывал на лекции в США, встал один студент и сказал, что да, у него была эта болезнь, он принимал гливек, а сейчас здоров.

Прикладная эволюционная биология в контексте онкологии – это, прежде всего, выявление онкогенов и изучение параллельных изменений опухолевых геномов у разных больных. Помимо своей медицинской важности, это еще и просто исключительно интересная наука.

Однако я со скептицизмом отношусь к персонализированной медицине, основанной на данных о генотипе каждого пациента. Вот секвенировали геном великого ученого, лауреата Нобелевской премии за открытие структуры молекулы ДНК Джеймса Уотсона, и нашли у него, по меньшей мере, пятьсот заведомо вредных мутаций. Мы с профессором Гарвардского университета Шамилем Сюняевым еще десять лет назад показали, что каждый человек несет в себе минимум тысячу слабовредных аминокислотных замен и еще гораздо больше некодирующих слабовредных мутаций. Допустим, врачи вам скажут, что у вас пятьдесят мутаций, располагающих к инфаркту, и двадцать мутаций, располагающих к раку желудка. И что вы должны делать по этому поводу? Должны есть овощи, бегать по утрам и не курить. Все и так знают, что нужно есть здоровую пищу, заниматься спортом и не курить. Конечно, информация о генотипе конкретного человека будет содержать много полезного. Одному скажут, что ему нужно бояться инфаркта, другому – диабета, и каждый, возможно, постарается изменить свой образ жизни. Однако, на мой взгляд, все это приведет к увеличению средней продолжительности жизни лишь на два года в­лучшем случае. Если бы все люди бросили пить, курить, проходили бы десять тысяч шагов в день и не дышали бы загазованным воздухом, то эффект был бы больше, а денег потребовалось бы в сто раз меньше.

Александр СЕКАЦКИЙ  кандидат философских наук, доцент философского факультета  Санкт-Петербургского  государственного университета

О ГУМАНИЗМЕ И МАЛОДУШИИ

Если попытаться, очень обобщенно понимая современность, отследить какие-то вещи, то в первую очередь бросается в глаза исчезновение зазора между идеальным – а этика, мораль и этос все-таки принадлежали к сфере идеального, – и собственно повседневностью. Смысл современного морального сознания – оно должно быть комфортным. Это новое и непривычное требование для морали. Как правило, мораль была неудобна, трудна. Ее можно было соблюдать, игнорировать или выстраивать какие-то сложные структуры лицемерия, но предполагалось, что не так просто с нею считаться.

Современная эпоха шла по пути подгонки морали под наличных существ, конкретных современных обитателей Европы, у которых крайне мало силенок для того, чтобы хоть за какой-то моралью тянуться.

Мы видим то, что называется «выравниванием духовного рельефа»: с одной стороны, страдает добродетель, с другой – страдает дух авантюризма и, что ли, степень злокозненности. Атомарный индивид живет в одиночестве, но сейчас понизилось разно образие одиночеств, и даже степень пустоты, которая была в каждом отдельном одиночестве, странным образом исчезла. Это тоже пример измельчания духовного рельефа – самих этих расстояний между Добродетелью, Пороком, Замыслом. У поэтессы Новеллы Матвеевой есть такая строчка: «Паденье добродетелей не ново, новее наблюдать, как низко пал порок». И добродетель, и порок упали одновременно, попали вот в эту политкорректную кашицу.

Предполагается, что мораль сама должна адаптироваться к нашему наличному состоянию. Поэтому под наличным состоянием морали мы имеем мешанину из политкорректности англосаксонского образца, которая транслируется по всем каналам, законопослушности – правовое и моральное сознание раньше были по отдельности, сегодня они слипаются в некую общую законопослушность – плюс очень важные элементы, внесенные экологическим сознанием, самой биоэтикой зеленых, которая пришла на смену трансцендентным установкам. С одной стороны, мы видим большее распространение законопослушности, то есть, как ни странно, большую моральность, но с другой – сама эта моральность имеет очень низкую планку.

Фото: Javier Pierini/Stone/Fotobank.ru СИНТЕТИЧЕСКАЯ БИОЛОГИЯ Термин, предложенный родоначальником современной генной терапии онкологом Вацлавом Шибальски в 1974-м, слегка опередил свое время: первые данные о ПНК – пептидо-нуклеиновой кислоте, синтетическом аналоге ДНК и РНК – датский биохимик Петер Нильсен и его коллеги по Копенгагенскому университету опубликовали в 1991 году; в 1994-м им удалось свить из ПНК знаменитую двойную спираль; по сообщению журнала Wired, сейчас Нильсен экспериментирует уже с третьей спиралью, намереваясь дополнить ею структуру человеческой ДНК. Если прошедшая такой апгрейд молекула продемонстрирует способность к репликации, гомункул алхимиков станет реальностью. На вопрос, зачем переписывать код, заложенный в нас природой или Творцом, ученый отвечает с обескураживающей простотой: «Честно говоря, хочется проверить, можем ли мы это сделать». Впрочем, в этой напускной неуверенности есть доля кокетства. В 1997 году группа генетиков из Case Western Reserve University сообщила о создании искусственной – сорок седьмой – хромосомы человека, а в 2010-м Институт Крейга Вентера предъявил миру свою Mycoplasma laboratorium, первый жизнеспособный организм с синтезированным геномом, в котором зашифровано название института, имена разработчиков и цитата из Джойса. После этого в том, что они могут, не сомневаются даже в Ватикане.

И поэтому я думаю, что общая оценка морально-этического сознания в том, что оно абсолютно охранительное: оно рассматривает нынешнее человеческое существо как венец творения. Более того, предполагается, что нет более высоких ценностей, чем ценность человеческой жизни. Но всегда хочется спросить: а почему вы решили, что ценность вот этого жалкого существа, которое только в этом столетии себя обрело, – это и есть человеческая жизнь? Древние греки это за жизнь бы не посчитали.

Ладно, мы уже не касаемся гражданина античного полиса, который, по-видимому, является непревзойденным образцом человеческого существа, или подданного Римской империи. Но даже в XIX веке мы имеем высокие нормы морали: образцом ее может предстать какой-нибудь условный Генри Кавендиш, эсквайр, который сидит в своей лаборатории, исследует магнитную дугу, а потом подавляет восстание сипаев в Индии, а потом вместе с Давидом Ливингстоном путешествует по Африке. Он внутренне демократичен, но он понимает, что его бытие чего-то стоит, что при необходимости нужно будет взяться за оружие, например. Что касается сипаев – мы не можем уже, конечно, так однозначно, как он, на это смотреть. Но мы уже настолько перебрали с правом другого, – в чем основное требование французских левых интеллектуалов? Право другого признано, конечно. А как быть со своим собственным правом? Иногда неплохо бы спросить – тебя-то уважают? Но никто не спрашивает, потому что понимают: не уважают. И правильно – нельзя уважать столь малодушное существо.

Речь о тех, кто при случае сыграет в электоральную игру, согласно законной демократической процедуре делегирует кому-нибудь свои полномочия, – это и есть его высшая гражданская добродетель. И будет говорить, опять же, о праве всех, о равенстве всех видов меньшинств, об уважении ко всем – но только вот тебя-то самого уважать, братец, не за что. Это и есть то, что Шпенглер называл ситуацией окончательного упадка цивилизации.

В истории мы знаем как минимум два примера подобной капитуляции. Шумеры – когда пришли семиты, аккадцы, и тогдашнее изжившее себя общество шумеров не смогло себя защитить именно потому, что слишком высоко ценилось право другого, и цивилизации Месоамерики, которые в момент прихода Кортеса и Писарро считали, что белый человек их освободит, что он им принесет истину, и право на собственное бытие не предъявили. Именно это сейчас происходит в Европе.

Если сравнить позиции британских джентльменов конца XIX века – в период наивысшего расцвета настоящего жизнеспособного гражданского общества – и позицию современного европейского интеллектуала или буржуа, то разница очевидна. В первом случае некоторая готовность отстаивать основания своего бытия, во втором – ситуация тотальной капитуляции, где чем ты незаметнее, чем больше ты вжался в серую стеночку, тем ты моральнее и гуманистичнее. Ну, и скоро в нее тебя окончательно вдвинут и вмажут.

Европейская мораль самодостаточна, она секулярна. Исламская мораль не самодостаточна, она является естественным расширением остальных заповедей. Условно говоря, можно попросить мусульман не резать барашков и есть свинину, но как только мы предполагаем, что одна заповедь устарела и менее важна, чем другие, распадается все. Поэтому выпадение секуляризованной морали – это уже упадок, это уже за пределами опыта веры находится. Опыт веры – самое сильное экзистенциальное действие, какое только возможно. Пока он есть, отдельно мораль, по сути, не нужна, фактически она ничего не решает. Когда опыт веры идет на спад, приходит эпоха всепрощенчества, всепонимания. Роль моральных установлений повышается, но сами они мельчают.

Мы наивно представляем, что гуманизм противостоит животному началу. Но в свое время гуманизм возник как упадок Божественного – humanity, divinity. Так что когда мы находимся в ситуации гуманизма, мы уже находимся в состоянии некоего падения. Но когда мы увековечиваем этот, вот именно этот, гуманизм, предполагая, что данное человеческое существо есть то, которое сотворено и то, которое будет завтра, то мы впадаем в некое самопротиворечие. Что тут охранять, если все уже испортилось? Увековечивать эту жалкую буржуазность – это смешно.

На этой нижней точке падения мы видим наступление двух сил: с одной стороны – традиционная, сохранившая опыт веры мораль ислама, с другой стороны – новая, синтезируемая мораль городских подонков, киберпанка, революционеров всех мастей, революционеров чувственности в том числе, которая дает нам некий шанс, что в том или ином направлении будет превзойдено это существо, находящееся в статусе обрабатываемой заготовки.

Идея возможности тотальных трансфигураций, смена внешности, смена пола, любые эксперименты со своим телом как с чем-то неокончательным – они, по-видимому, выступают как элементы нового морального творчества, о котором мы мало пока что знаем. Можем только сказать одно: хуже не будет. Но как именно это будет, трудно сказать.

Речь идет о том, что мы можем пытаться не рассматривать свою телесность как некую форму приговора – как ни странно, слова Иисуса «Я дам вам новое тело» и сама идея преображения, в отличие от ветхозаветной идеи возвращения праха, – она вселяет некий трансцендентный оптимизм, ибо преображение было заповедано и идти в этом направлении не грешно пробовать. Я нахожу, что здесь возможны определенные драйвы – мощные, захватывающие, которые должны обязательно вывести нас за пределы самосохранения. В этом смысле важна вся литература типа Чака Паланика или фильмы какого-нибудь Кроненберга наподобие «Автокатастрофы» – безусловно, элемент аутотравматизма должен быть повышен. Потому что в той охранительной комфортной мещанской клеточке, в которой находится современное существо, – там ни один реактор по производству души не работает.

Современных людей, если они не буржуа, часто можно определить негативно – как неуспокоившиеся души. Душа – она сама дана только в форме неуспокоенности, так же, как сознание – в форме несчастного сознания.

Фото: Getty Images/Fotobank.ru ГЕРОНТОЛОГИЯ Бескрайнее поле философских спекуляций для трансгуманистов; кладбище больших надежд для прикладной науки. Так, яркая идея «одурачивания генов», предложенная в книге эволюционного генетика Ричарда Докинза «Эгоистичный ген» (1976), обсуждается последние тридцать лет, не находя ни окончательного опровержения, ни убедительного подтверждения. Суть ее, в двух словах, в следующем: очевидно, что с возрастом химический состав человеческого организма меняется. Докинз предположил, что вещества, накапливающиеся в нем по мере старения, не суть токсины, то есть причина смерти, но только триггеры, запускающие дремлющий до поры механизм умирания. Тогда гены, управляющие этим механизмом, несложно обмануть. Для этого достаточно изменить химию тела, например, инъекциями «меток молодости», веществ-маркеров, высокая концентрация которых характерна для молодого организма. В настоящее время более продуктивной считается программа действий, сформулированная английским геронтологом Обри де Греем, известная под аббревиатурой SENS (Strategies for Engineered Negligible Senescence), интегрирующая достижения самых разных отраслей медицины и обещающая каждому из ныне живущих на Земле людей по тысяче лет – правда, при условии достаточного финансирования исследований.

Может быть, левая идея действительно наиболее популярна, но и имперская идея в той мере, в какой она составляет форму социального творчества, тоже притягательна. Дело в том, что если мы даже остаемся на позициях индивидуализма, какие-то индивидуальные вещи и чувства могут быть нам даны только через трансперсональное расширение. Если весь остальной рельеф духа представляет собой плоскость, то мы никогда не испытаем, что такое жертвенное бытие, например, не узнаем, что такое пресловутая классовая солидарность. И множество других вещей, обретаемых в расширении, – они просто исчезают, как химеры, если мы остаемся на уровне атомарного индивида. А в этом случае падает разнообразие. То есть, парадоксальным образом, подлинное определение индивидуальности связано с множеством этих самых трансцендентных, трансперсональных расширений – к чему ты подключен? К своим товарищам, которые строят баррикаду, к имперскому строительству, к какой-то идее? Или ты просто живешь в мире, где у всех одинаковый опыт и где можно ограничиться какими-то простейшими девайсами и более высоким качеством звукозаписи? То есть, начиная с какого-то момента, индивидуализм впадает в самопротиворечие, в атомарность, где он сейчас и находится. Казалось бы, если ты отстаиваешь свою индивидуальность, подобно анархисту, – вот она, вроде бы, идея максимального разнообразия, ведь индивидуальность у каждого своя. Но в действительности, чтобы сама индивидуальность в полноте присутствия существовала, нужны все эти подключения, выходы в пространство, например, полиса или империи. А за пределами этого пространства все совершенно недостоверно: недостоверен уровень героизма, уровень какой-то имперской стратегии озабоченности – и как только они все опадают как недостоверные, сам индивидуализм опадает и сводится к настолько элементарным и скучным вещам... Спрашивается – где же здесь подлинный индивид?

Все дело в некоей правильной иерархии ценностей – конечно же, и защита слабых, и защита прав меньшинств – всему этому есть место в полноте осуществленности человеческого существа. Но в самом этом человеческом существе должно быть еще что-то – оно должно быть дано самому себе навырост. Где-то там должна быть та самая недостижимая планка, планка как бы твоей грядущей спасенности. Именно то, что исчезла эта мерка, к которой надо тянуться, является основанием современного кризиса.

Так или иначе, мы все время возвращаемся к точке развилки: либо мы считаем это достигнутое состояние венцом творения – и тогда под словосочетанием «человеческая жизнь» мы имеем в виду обывателя, бюргера, довольного собой, – и все, и это такой упадок мерности, где субъектному бытию не остается места. Или же мы все же предполагаем, что идеальное и трансцендентное должны знать более важные существенные зоны, чем самосохранение, чем увековечивание типажа нас-сейчас-живущих.

Важна некая степень авторизации мира: мир после меня должен чем-то отличаться от мира до меня. Эта авторизация мира, которая, скорее всего, ничем не кончится, которая безнадежна, но, по крайней мере, она обеспечит тебе неуспокоенность души.

Что еще защищает современного индивида от бессмысленности бытия? Это простые чувственные вещи. Возьмем какое-нибудь сильное чувство – любовь. Мы можем представить себе, что каждый из этих любящих предполагает, что есть некая наша норка, и можно в эту норку благополучно все стаскивать, и мы вдвоем будем против всего мира хит рые, и нам вдвоем всего этого хватит, – я не верю, что таким образом можно шкурность поделить на двоих! Все равно, если им по-настоящему друг с другом хорошо, там должно быть какое-то расширение. Они не могут предстать друг перед другом в качестве таких безнадежных мещан.

Вообще любая солидарность, мир, где есть звание порядочного человека, где что-то делается не для денег и не ради денег, – это же все равно какие-то модусы бытия, которые из взаимного общения людей как искра божия возникают. И требовалось, действительно, немало усилий, чтобы все это расщепить и превратить их в атомарных вечно занятых шопингом индивидов, перекрыть все остальные способы общения, вопрошания и даже чувственного разнообразия. Это форма именно упадка и величайшей неподлинности, которая выдает себя за некое исключительное благоденствие и поддерживается всеми рекламными кампаниями мира и самой идеей гламура как увековечивания вот этой упаднической формы. И если бы у нас не было никаких прорывов, прорыва молодости, опыта юности, сырой чувственности, не говоря уже о трансперсональных расширениях, не говоря уже об опыте веры, то человеческое существо было бы крайне неинтересным и недостойным того, чтобы с ним себя отождествлять.

Акоп НАЗАРЕТЯН  доктор философских и кандидат психологических наук, профессор МГУ, главный редактор журнала «Историческая психология и социология истории»

О ТОМ, ПОЧЕМУ ЧЕЛОВЕЧЕСТВО ДО СИХ ПОР НЕ ИСТРЕБИЛО САМО СЕБЯ

В ближайшие десятилетия, где-то в районе середины XXI века, должна либо рухнуть цивилизация, что не исключено, либо произойти какие-то качественные изменения. Сейчас в моду вошел американский ученый Курцвейл, который обещает, что в 2045 году наступит индивидуальное бессмертие. Об этих вещах много говорится, что это такое, не очень понятно, но это кардинально меняет понятие «человек», потому что человеческая душа нацелена на мечту о бессмертии, но не на бессмертие как таковое – недаром ведь на протяжении двух миллионов лет развиваются представления о загробной жизни. По косвенным данным можно судить, что уже Homo habilis в Олдовайском ущелье боялись посмертной мести и этот иррациональный страх спас их от самоистребления.

Сегодня развитие медицины, гигиены, условий жизни заблокировало естественный отбор – и это огромное достижение гуманистической культуры, цивилизации. Детская смертность в передовых странах теперь рассчитывается не в процентах, а в промилле, то есть не на сотню, а на тысячу, даже внутриутробный аборт почти приравнивается к убийству, а отказ от младенца считается преступлением. В Западной Европе, Северной и Южной Америке такая практика изжита, и есть только четыре страны в мире, где можно приобрести белого ребенка – Россия, Украина, Белоруссия и Румыния. Но низкая детская смертность и высокая продолжительность жизни приводят к накоплению генного груза, распространению наследственных болезней. Каждое поколение становится биологически слабее предыдущего, все более зависимым от искусственных условий существования – медицины, гигиены. С другой стороны, инструментальный интеллект вторгается в самые интимные основы бытия, и человеческое существование в целом становится еще менее «естественным». Далее можно двигаться или назад, или вперед. То есть послать рожениц в сараи, упразднить медицину, современную гигиену, что в развитых странах вызовет страшный мор. Или продолжать развивать генную инженерию, новые прогрессивные формы регулирования биологических процессов. Что касается дальнейшего развития систем искусственного интеллекта, то давно уже было предсказано, в частности, великим математиком фон Нейманом, что количество когда-то перей­дет в качество. Искусственный интеллект будет отдаляться от естественного, все более приобретать субъектные качества – и позитивная перспектива будет в симбиозных формах интеллекта. Для этого существа придумывают названия типа киборг, хомо сапиенс аутокреатор и множество других. В любом случае, если цивилизация на нашей планете в ближайшие десятилетия не рухнет, то фундаментальные понятия «человек», «жизнь», «смерть» и многие другие придется серьезно переосмыслить.

На психику современного человека влияет множество факторов. Немецкие философы придумали термин «тахогенное отчуждение». «Тахо» – скорость по-гречески. Ускорение всех процессов приводит к тому, что человек не успевает овладевать необходимыми навыками. Ситуация складывается так, что яйца уже учат кур – то есть дети учат родителей, например, навыкам работы с компьютером. В современном мире невероятно возросла потребность в событиях. Ускорился процесс «виртуализации» социального бытия, например, виртуализации насилия – люди легко смешивают то, что они видят на экране и в жизни. И хотя существует убеждение в том, что насилие растет, все данные показывают, что на самом деле физическое насилие сокращается, вытесняется в телевизор, компьютер. В психике человека усилились факторы искусственности – и вместе с тем усилилась индивидуализация. Современный человек более индивидуален, чем личность в традиционном обществе. Но нельзя забывать, что историческое развитие происходит асинхронно. Для меня понятие «сюр» обрело смысл в Анголе в 1975 году – когда противники центрального режима (поддержанного войсками Фиделя Кастро, приплывшими из другого полушария с советскими «катюшами») собирали трупы кубинских солдат, грузили их в сверхсовременный американский автомобиль-рефрижератор и везли на юг, к бойцам «Унита», среди которых были людоеды. Эта ситуация показывает, что в современном мире сталкиваются и сосуществуют разные эпохи.

Помимо того что каждое «Я» в современном мире стало более уникальным, чрезвычайно усилились интеллектуальные возможности. Раньше младенцы с особенно тонкой нервной организацией имели мало шансов дожить до взрослого возраста, а сегодня гениальность почти стала обыденностью. И это усиливается мощными интеллектуальными средствами, информация ускоряет и разрушает классовые, расовые, национальные, религиозные барьеры – и это тоже создает опасность, потому что инструментальные возможности человека возрастают, а механизмы ограничения агрессии совершенствуются медленнее и, главное, труднее пересекают культурные границы.

ПРОЦЕНТ ГИБЕЛИ МУЖЧИН В ВООРУЖЕННЫХ КОНФЛИКТАХ
Иллюстрация: Иван Величко

На протяжении всей истории человечества прослеживается системная зависимость между технологическими возможностями, качеством культурных регуляторов и внутренней устойчивостью общества. Эта зависимость, которая выявлена при анализе антропогенных катастроф, случавшихся в разных регионах и в разных исторических эпохах, называется законом техно-гуманитарного баланса. Очень часто с появлением новых технологий наступала эйфория, ощущение вседозволенности и безнаказанности и, как назвал это один голландский политолог, «массовый комплекс катастрофофилии», когда хочется маленьких победоносных войн. Но экстенсивный рост упирался в ограниченность ресурсов, возникала фрустрация, начинались социальные беспорядки, снижалась социальная устойчивость. Общество становилось менее «дуракоустойчивым» – есть такой термин в технике fool proof – все более зависимым от отдельных индивидов, от колебаний массовых настроений, от решений авторитетных лидеров. Большинство обществ в прошлом погибло не столько из-за внешних причин, сколько в результате внутренней разбалансировки силы и мудрости.

Но у этой зависимости имеется и обратная сторона. В исторической социологии используется такой сравнительный показатель – коэффициент кровопролитности, отношение среднего числа убийств в единицу времени к численности населения. Расчеты показывают, что с ростом убойной мощи оружия и демографической плотности этот коэффициент последовательно снижался. Но снижался не линейно и не автоматически, а через посредство антропогенных катастроф. Проходя через горнило таких катастроф, культура умножала и совершенствовала средства сублимации агрессии, то есть переориентации жизненной энергии людей в конструктивное русло. Люди как бы приручали новые грозные орудия. И вот парадокс: после того как произошла притирка, чем потенциально разрушительнее то или иное оружие, тем меньше людей от него погибает. Сегодня от кухонных ножей и прочей бытовой утвари гибнет больше людей, чем от всех видов боевого оружия вместе взятых. Этот закон на протяжении всей истории служил механизмом отбора жизнеспособных обществ и отбраковки обществ, внутренне разбалансированных.

Бердяев говорил, что мир – это не борьба добра со злом, а борьба добра с добром. Волк гонится за зайцем: догонит, значит, заяц умрет, не догонит – умрут от голода его дети. Эта коллизия пронизывает все существование природы и человека. Человек учится минимизировать зло, но при этом меняются сами понятия добра и зла. Что такое насилие? Мама отшлепала ребенка за то, что выбежал на проезжую часть – насилие? Сотню лет назад большинство европейцев сочли бы это нелепостью, да и теперь во многих странах телесные наказания – норма. Глобальным кризисом в 60-е считалась перспектива мировой ядерной войны, а теперь глобальный кризис – это падение котировок на бирже. В ХХ веке физическое насилие снизилось до небывалого прежде уровня. Мировые войны выглядят таким кошмаром только потому, что случились в Европе, которая до того более двух с половиной столетий жила гораздо благополучнее других регионов планеты, пока европейские солдаты мочили аборигенов по всему миру.

В XIX веке военные жертвы в одном только Китае (опиумные войны, Тайпинское восстание) достигли, по разным данным, до ста миллионов человек. Это даже по абсолютным показателям сопоставимо со всеми войнами ХХ века. Так вот, когда мы рассчитываем относительные показатели (что социологически более корректно) и рассматриваем общую ситуацию по планете, мы убеждаемся, что даже по уровню военного насилия, как и по бытовому насилию, и по многим другим параметрам, наш с вами родной век был веком гуманистического прорыва. Никогда еще ни в одной культуре не ценилась так высоко человеческая жизнь.

Еще в древности людей волновало, существует ли зависимость между интеллектом и моральными качествами? На этот вопрос пытались ответить Сократ и Конфуций, а спустя 2,5 тысячи лет – знаменитый швейцарский психолог Жан Пиаже. В ходе экспериментов он и его ученики заметили, что интеллектуальное развитие детей сопряжено не только с более зрелыми моральными суждениями, но и со способностью практически учитывать чужие интересы. Антропологи подтвердили это на примере разных культур: по мере взросления детей число физических конфликтов в коллективе сокращается.

Фото: TATSUHIKO SAWADA/ Amana Images/Fotobank.ru ГЕННАЯ ИНЖЕНЕРИЯ Общеизвестно, что у финского лыжника Эеро Мянтюранта есть семь олимпийских золотых медалей, причем две из них он завоевал на одной и той же зимней Олимпиаде в Инсбруке 1964 года, победив сразу и на длинной (30 км), и на короткой (15 км) дистанциях. Менее известен тот факт, что исследование, проведенное в 1993 году, показало: рекордсмен – а также около двухсот его близких и дальних родственников, – является носителем редкой мутации, обеспечивающей аномально высокий (почти на 50%, по сравнению со средними показателями) уровень эритропротеина. Иными словами, ткани скандинавского лыжника снабжались кислородом на 50% интенсивнее. К настоящему времени одарить своих потомков неиссякаемым источником допинга, как у Мянтиранта, – вопрос не технологий (они давно отработаны на крысах, свиньях и приматах), а этики и юриспруденции: с успехом применяя генную инженерию при лечении бесплодия, иммунодефицитов и ряда других наследственных заболеваний, человечество так и не отважилось на практический редизайн генома. При этом единственный внятный аргумент против сформулирован пока американским биологом Ли Силвером: поскольку такое вмешательство – процедура не из дешевых, расслоение Homo sapiens на бедных «натуралов» и «геннобогатых» в перспективе может привести к их обособлению как биологических видов.

Применимо ли это к истории? В 1970-х годах идея связать развитие интеллектуальных и моральных качеств возникла у американского психолога Л. Колберга, но была отвергнута как неполиткорректная, не соответствующая мифу о добрых дикарях. Но зависимость эта доказана, собрано много материалов. Вспомните хотя бы некоторые исторические факты – русский домострой, например, или английский «Молот ведьм», согласно которому жгли и топили плохих жен. Если городскую культуру того времени перенести в нынешнее, будет же страшнейшая ксенофобия. Примерно то же явление мы наблюдаем сейчас, когда в европейский мир хлынула волна иммиграции из третьего мира. Это не столкновение наций – это столкновение эпох: баранов на улицах Москвы режут не просвещенные жители мусульманских столиц, а люди из аулов, которые живут в реалиях другого исторического времени. Но не стоит противопоставлять терпимость и ксенофобию в том смысле, что одно – хорошо, а другое – плохо. Европейская цивилизация далеко не во всех случаях проявляла терпимость, способностью проявлять которую она не без оснований гордится. Однажды (этот случай описан в одной старой книге) в Индии, оккупированной англичанами, местный житель утопил молодую вдову своего брата в соответствии с обычаем. Его арестовали и привели к английскому полковнику. Он сказал: «У моего народа принято топить вдов родственников». На что полковник ответил: «А у моего народа принято вешать мужчин, которые убивают женщин». И англичане повесили индуса – они старались репрессивно искоренить страшные обычаи, несовместимые с европейскими ценностями, на всех колониальных территориях. В Австралии правозащитники довольно долго возражали против мер по искоренению людоедства – это, мол, местный национальный обычай, надо только, чтобы белых не ели, а друг друга пусть едят, раз уж так принято, будем терпимыми. Пока в 1950-х годах в Новой Гвинее (которая была тогда протекторатом Австралии) не пошел свирепствовать специфический вирус – «болезнь людоедов», или болезнь куру. Вирус поражал центр смеха в мозгу: человек начинал хохотать, не мог остановиться и умирал в конвульсиях. Соплеменники его съедали – и так (и только так, через человеческое мясо) вирус быстро распространялся. Тридцатитысячная популяция туземцев оказалась под угрозой вымирания, и правительству пришлось вмешаться. Кстати, за открытие этого вируса двум австралийским врачам дали Нобелевскую премию.

Надо сказать, что психологический переворот в мировоззрении европейцев произошел где-то в XVII веке. И не в последнюю очередь это связано с перемещением божества из прошлого в будущее. Бог виделся во всех богооткровенных религиях как «отец всех отцов» – в общем, это не сильно отличалось от языческого мировоззрения: боги суть предки и предшественники людей. Считалось, что развитие происходит сверху вниз – от лучшего к худшему, даже генеалогическое древо до Дарвина рисовалось растущим сверху вниз. В Европе XVII века начало формироваться новое мировосприятие – Божество переместили в будущее – и вместо «отца всех отцов» возник «сын всех сыновей». Образ сакрального предка уступил место образу сакрального потомка – носителя абсолютного знания, абсолютной морали, высшего судии. Это, конечно, такой же миф, но более красивый и более адекватный новым историческим требованиям. Тогда же произошло и «открытие» детства. Ребенок до Нового времени считался недочеловеком, худшей копией родителей. Не было в традиционной культуре понятия детства, не было детских игрушек, детской одежды. На средневековых картинах дети – это странные карлики, одетые по-взрослому, с уменьшенными копиями взрослых лиц. И на русских иконах у младенца абсолютно взрослое лицо. Люди долго не замечали, что лицо и фигура человека не просто увеличиваются в размерах с возрастом, но радикально изменяются. А к XVII веку созрела идея прогресса, линейного развития от худшего к лучшему.

Сегодня во многих странах реанимируют религиозные настроения. В России, например, РПЦ все активнее претендует на роль отдела пропаганды ЦК КПСС. До недавнего времени религия была необходима – это было средство упорядочения насилия. За всю свою историю церковь ни разу не выступила против войны как таковой – она лишь помогала определить общего врага. Вообще-то религия очень облегчает формирование смыслов. Так же, как война. Когда идет война – все просто: свои – не свои, победим – не победим. Мир упрощается. Способен ли разум формировать стратегические смыслы вне религий и идеологий? Сегодня этот вопрос обсуждается. Похоже, что от ответа на него может сильно зависеть судьба мировой цивилизации уже в ближайшие десятилетия.

Хелен ФИШЕР антрополог, автор книги «Кого мы любим»

О РОМАНТИЧЕСКОЙ ЗАВИСИМОСТИ

За последние 15 лет семейные отношения изменились сильнее, чем за истекшие десять тысяч лет.

Еще раньше женщины работали наравне с мужчинами: собирали фрукты и овощи и возвращались домой вечером, принося 60–80% ужина для всей семьи. Это была классическая модель семьи с двойным доходом. Женщины были так же экономически, сексуально и социально сильны, как мужчины, и сейчас мы возвращаемся к этой модели. Примерно десять тысяч лет назад наши предки занялись возделыванием земель, и труд мужчин стал доминировать. Женщинам же досталось ведение домашнего хозяйства, в результате чего они довольно быстро утратили экономическую свободу. Отсюда и пошли все предрассудки – что мужчина главный в доме, что женщина обязана быть девственницей до свадьбы, что женщины не годятся для бизнеса, что они попросту глупее. Сейчас эти представления меняются: женщины становятся более независимыми экономически, сексуально, социально. Они позже выходят замуж, соглашаются жить с мужчинами до свадьбы, охотно идут на развод, потому что женщина не нуждается больше в кормильце и может себе позволить пожить с кем-то, прежде чем решить, хочет ли она оставаться надолго с этим человеком. Это уже привычная картина, но не стоит забывать, что с исторической точки зрения эти перемены происходят фактически у нас на глазах. В земледельческую эпоху подавляющее большинство девушек выходили замуж до достижения двадцатилетнего возраста и оставались с одним партнером до конца дней своих. В обществах же охотников и собирателей, где женщины были экономически независимы, у них было много партнеров.

Несмотря на полиандрические и полигинические культуры, основа человеческой жизни – это все же моногамия. На самом деле, люди не очень любят делиться. При этом мы так или иначе склонны к изменам, несмотря на то что у нас есть постоянный партнер. Вероятно, мы самой природой предназначены для официальной моногамии и тайных измен. Сейчас среди людей до сорока женщины изменяют столь же охотно, как и мужчины. Хотя все исследования предыдущих поколений наглядно показывали, что именно мужчины более склонны к промискуитету, однако мне хотелось бы понять одну вещь: если женщины действительно так невинны, тогда с кем все эти мужчины изменяли своим женам? 

Отношения меняются. Становится больше гомосексуальных пар, все больше женщин старшего возраста заводят отношения с молодыми мужчинами, люди рожают детей до брака, растет число разводов среди пожилых людей... Мы больше не верим в девственность до брака. Однако я не думаю, что наступит момент, когда женщина сможет открыто жить с тремя мужчинами сразу. Даже в полигамных обществах, где по идее все поделено, жены дерутся, стараются отравить друг друга или убить детей конкуренток.

Моя идея состоит в том, что для свиданий и воспроизводства мы используем разные системы мозга. Одна отвечает за сексуальное возбуждение, другая – за романтическую влюбленность, и третья – за глубокую привязанность. И эти системы могут быть направлены на одного человека, а могут быть дифференцированы – привязанность к одному, чувства к другому, влечение к третьему. Эти три системы работают по-разному у разных людей. Я долго изучала неразделенную любовь на основе сканов мозга, и мне удалось доказать, что речь в данном случае идет об элементарной зависимости. Она прекрасна, когда все хорошо, и разрушительна, когда события разворачиваются вопреки нашей воле. Когда нас отвергает любимый человек, в мозгу активизируются три системы – две, связанные с непосредственным желанием, и одна, отвечающая за зависимость. Мне удалось проникнуть в мозг и понять, почему мы так страдаем, откуда берется такой количество людей, что покончили с собой из-за неразделенной любви, или убили кого-то, или маниакально преследовали, или впали в депрессию, или… да что говорить – почитайте русскую поэзию!.. Сам русский язык, он как будто специально создан для описания подобных переживаний. Эти ваши романы... Следует помнить, что романтическая любовь – это плод активной работы одной из самых сильных систем мозга. Так что не влюбляйтесь в людей, отношения с которыми изначально нереалистичны, или в кого-то, кто наверняка разобьет ваше сердце. Как только вы привыкнете к кому-то, избавиться от этой зависимости будет чрезвычайно трудно и вы можете потерять годы, напрасно пытаясь завоевать этого человека и рыдая, лежа лицом к стене. За время вы вполне могли бы найти кого-то другого. Кроме того, если вы понимаете, что ваш партнер никогда не будет к вам относиться так же хорошо, как вы к нему, – бросьте общаться с ним. Поскольку мы уже знаем, что эта система мозга до крайности жизнеспособна и может поработить вас на долгие годы. Для правильных отношений в первую очередь выберите правильного человека. Кого-то, кто будет вам интересен на протяжении многих лет, кого можно уважать. Запомните простое правило: вам нужен не тот, в кого вы влюблены, а тот, кто вам элементарно нравится. Научитесь спать в объятиях друг друга – все возможные прикосновения, массаж, держание за руки способствуют притоку окситоцина в мозг и отвечают за ощущение глубокой привязанности. Еще одно правило – регулярно занимайтесь сексом. Это вызывает прилив тестостерона, а он помогает чувствовать себя лучше. Во время секса, еще до оргазма, образуется допамин, он отвечает за ощущение романтической влюбленности. А с оргазмом в кровь выделяются окситоцин и вазопрессин, они-то и дают чувство глубокой привязанности к партнеру. Секс может запустить все три системы мозга, о которых я говорила, и укрепить отношения. А чем лучше мы понимаем, как работает наш мозг, тем лучше наша жизнь. За подробностями отсылаю вас к своей последней книге Why Him? Why Her? – из нее, как мне кажется, становится ясно, в кого мы влюбляемся и почему.

ПЯТЬ НЫНЕ ЖИВУЩИХ КИБОРГОВ Кевин Уорвик www.kevinwarwick.com Британский кибернетик, профессор Университета Ридинга, обладатель нетипичного для академической среды прозвища Капитан Киборг. Превращения профессора Уорвика начались 24 мая 1998 года, когда он вшил себе под кожу радиопередатчик – с тем, чтобы управлять интегрированной системой освещения, отопления, вентиляции и иных удобств собственного дома. 14 мая 2002 года коллеги имплантировали в тело Уорвика 100 электродов, часть из них была напрямую соединена с медианным нервом, проходящим от плеча к кисти, – и все движения профессорской руки повторила «рука» робота, получавшего сигналы его мозга через интернет. Несколько позже Уорвик вживил электроды своей жене, чтобы, управляя моторикой другого человека, доказать техническую возможность телепатии.   фото: Mark Laita/Gallery Stock Нейл Хэрбиссон www.eyeborg.com Испанский музыкант и художник англо-ирландского происхождения. Страдая врожденной ахромастопией, то есть полной неспособностью различать цвета, в 2004 году 22-летний Хэрбиссон стал первым человеком, испытавшим на себе изобретение другого вундеркинда, студента Университета Плимута Адама Монтадона. Сконструированный им аппарат Eyeborg трансформирует оптические волны в звуковые; разумеется, закрепленная на голове камера, процессор и наушник не позволяют Нейлу видеть краски окружающего мира, зато дают уникальную возможность слышать их. Вафаа Билал www.3rdi.me Уроженец иракского города Наджаф, при Саддаме – диссидент, беженец от режима, ныне – преуспевающий американский художник мультимедийного жанра. 15 декабря 2010 года он приступил к реализации самого радикального из своих проектов: в затылок мастера была имплантирована титановая пластина с микрокамерой (разрешение – 10 мегапикселей); была анонсирована онлайн-трансляция, планировалось, что Билал будет документировать изнанку своей жизни в течение года, но в феврале 2011-го аппарат пришлось удалить из-за постоянных головных болей. Джесс Салливан http://www.ric.org/research/centers/cbm/index.aspx Американский электрик. В мае 2001-го пятидесятилетний Салливан лишился обеих рук, получив разряд в 7000 вольт, – и спустя два месяца стал первым в истории человечества обладателем искусственных конечностей, управляемых сигналами нервной системы. Для того чтобы киберпротезы стоимостью 6 млн долларов могли получать команды из мозга, потребовалась операция по пересадке нервных окончаний с плечей на грудь, к месту крепления датчиков – фантомные боли не позволяли подключить протезы к ЦНС Салливана напрямую. В 2006-м оперировавший его доктор Тодд Куикинен из Чикагского института реабилитации разработал еще более совершенный биопротез для 26-летней Клаудии Митчелл, потерявшей правую руку в мотоциклетной аварии, – в восторженном репортаже The Washington Post говорилось, что она «чистит бананы, как обезьянка». Майкл Хорост http://www.kevinwarwick.com Американский писатель. Не единственный и даже не первый, но самый известный из глухих и слабослышащих пациентов с кохлеарным имплантатом – системой, состоящей из внешнего микрофона и цепочки электродов, стимулирующих непосредственно слуховой нерв. Под впечатлением от операции, перенесенной в 2001 году, Хорост написал книгу воспоминаний «Перестройка: как частичное превращение в компьютер сделало меня человечнее», а затем – манифест кибероптимизма с откровенным названием «World Wide Mind: грядущая интеграция человечества, машин и интернета». Представляя новую книгу на московской Стрелке в начале лета, Хорост много и вдохновенно рассуждал о перспективах компьютерной телепатии (см. Кевин Уорвик).

Данила МЕДВЕДЕВ    футуролог, кандидат экономических наук, член координационного  совета Российского  трансгуманистического движения

Человечество уже давно освоило искусственный отбор для животных и в какой-то степени для людей в рамках евгенического движения, поэтому можно сказать, что оно в определенной мере научилось управлять эволюционными процессами. Плюс к этому человек не напрямую контролирует эволюцию через социальные предпочтения – выбор партнеров осуществляется в том числе и по социальным факторам. К тому же сейчас появилась возможность напрямую влиять на геном. Уже сейчас при искусственном оплодотворении можно выбрать цвет глаз, и чем дальше, тем больше будет таких возможностей.

Кроме герминальной генной инженерии, которая изменяет человека на стадии зародыша, есть еще и соматическая генная инженерия, которая изменяет взрослого человека. Эта технология пока работает не идеально, но уже применяется в генотерапии. Через 10–15 лет эти технологии усовершенствуются настолько, что взрослый человек сможет – гипотетически – отрастить рога или хвост. Это приведет к тому, что человек сможет изменять себя и у его тела больше не будет фиксированной формы.

Эволюция наиболее полно рассматривается в рамках так называемой Большой, или Универсальной, истории, которая связывает развитие живой и неживой истории в единый взаимосвязанный процесс – от Большого взрыва до современного общества. Согласно этой модели Вселенная началась с эволюции энергии и материи, затем частиц, химических элементов, молекул, ДНК и так далее. Затем появился человек – и началась эволюция социальная, культурная, технологическая. В этой последовательности человек как таковой не меняется, зато у него появляются новые гаджеты. Россия по рейтингам использования технологий в быту находится на очень низком месте – за исключением мобильных телефонов (по востребованности новых функций мы едва ли не мировые лидеры) наших соотечественников ничего не интересует. Поэтому говорить о том, что уже в скором времени появится некий технологический императив, востребованный всеми без исключения, пока невозможно. Современный человек вообще, и россиянин в частности, не думает о том, что можно жить по-другому, по-новому, поэтому сколько бы новых возможностей ни появлялось, население их не использует.

Общество эволюционирует параллельно человеку. Оно точно так же копирует и воспроизводит свои законы, изменяется и подвергается естественному отбору. Многие вещи, которые мы имеем в современном мире, закрепились потому, что были полезны, – та же свобода слова. Страны, которые их запрещают, экономически менее привлекательны и менее успешны. По тем же законам в обществе постоянно происходит и эволюция моральных норм – если общество хочет быть успешным, оно должно быть толерантным. Как только появляется какой-то новый признак, все страны начинают с ним экспериментировать, и если это срабатывает, то этот признак закрепляется. В частности, эти изменения коснулись и гендерных ролей – например, роль женщины как матери в передовых обществах сегодня уже не так очевидна. Сегодня женщина принимает ее по желанию, а не по осознанной необходимости. С развитием технологий материнские обязанности будут четче разделены на вынашивание, роды, выращивание и воспитание. И женщина сможет выбирать – отказываться или нет от любого из этих этапов. Например, кто-то захочет самостоятельно родить, а потом отдаст ребенка в круглосуточный детский сад. А кто-то, наоборот, не захочет вынашивать и рожать и будет выращивать и воспитывать ребенка «из пробирки». В дальнейшем материнство вообще перестанет быть обязанностью – человечество в основном откажется от естественного размножения. Постепенно мы движемся к равенству полов, а после того, как мужчины начнут рожать, будет довольно сложно говорить и о сохранении половых различий.