Фото: Jamie MacFadyen / GalleryStock

ПАМЯТЬ – ОДНА ИЗ САМЫХ ЗАГАДОЧНЫХ ФУНКЦИЙ ОРГАНИЗМА. ЮЛИЯ КЕРНЕР ОПРОСИЛА РЯД СПЕЦИАЛИСТОВ, ЗАНИМАЮЩИХСЯ ИЗУЧЕНИЕМ ВОПРОСОВ ПАМЯТИ, А АЛЕКСЕЙ ВАСИЛЬЕВ НАПИСАЛ ТЕКСТ О ТОМ, КАК ВОСПОМИНАНИЯ ПРЕЛОМЛЯЮТСЯ В КИНО.

О ФЕНОМЕНАХ ПАМЯТИ

КОНСТАНТИН АНОХИН
Член-корреспондент РАН, заведующий лабораторией нейробиологии памяти Института нормальной физиологии РАМН.

Если бы стали возможны пересадки мозга и наш мозг мог бы быть перенесен в другое тело, то где бы остались мы – с телом или с мозгом? Ответ кажется очевидным – с мозгом. Я могу усилить этот пример: если бы мозг целиком не пересаживали, а пересадили только память в другой мозг, то вы бы все равно считали себя собой в этом другом теле.

Память имеет массу загадок, и одна из них – личности, которые могут жить разными жизнями в одном человеке, как у Стивенсона в «Странной истории доктора Джекилла и мистера Хайда». На самом деле, есть люди, у которых может быть до десятка разных личностей, и все они живут независимо друг от друга. Американский историк науки Ян Хакинг написал книгу о расщепленной личности, и у него есть очень сильная мысль, что возникшая в конце XIX века наука о памяти секуляризовала, перевела на цивильный язык то, что раньше для человечества было категорией души.

Память – глубочайшее свойство нашей личности, которое во все века интересовало художников, писателей, поэтов. В конце 70-х – начале 80-х годов, когда я заканчивал аспирантуру, возникла ситуация, когда казалось, что можно расшифровать загадку биологии памяти, найти механизм, с помощью которого наш мозг способен запоминать надолго и хранить в течение всей жизни информацию – наши воспоминания.

Вот несколько примеров, которые расширяют диапазон наших представлений о памяти. Совсем недавно был введен новый научный термин – гипермнезия. Его ввел легендарный исследователь памяти американец Джеймс Макгоу (James McGough) – он начал свои исследования памяти в начале 60-х годов и до сих пор остается лидером, дуайеном, который вырастил большинство американских исследователей памяти. Несмотря на свой преклонный возраст, он занялся очень интересной вещью – начал вдруг искать людей с уникальной памятью.

Такие люди были описаны в литературе – например, у Борхеса есть очень любопытный маленький рассказ «Фунес, чудо памяти», где он рассказывает о знакомстве автора с молодым человеком, обладающим удивительной памятью. Этот молодой человек – Фунес – способен запоминать все и не забывать ничего. Борхес пишет: «Мы охватываем взглядом три стакана на столе, Фунес – каждый лист и корешок виноградной лозы. Он помнил формы южных облаков на рассвете тридцатого апреля 1882 года и мог сравнить их в уме с разводами на кожаном переплете книги, которую однажды в детстве подержал в руках. Мог восстановить все свои сны, все полусны». Воспоминания эти были непростыми – каждый зрительный образ сопровождался ощущениями мышечными, тепловыми и т. д. Он мог восстановить все свои сны, все фантазии. Два или три раза он воскрешал в памяти по целому дню. Он сказал мне: «У меня одного больше воспоминаний, чем было у всех людей в мире с тех пор, как мир стоит». И еще: «Мои сны – все равно что ваше бодрствование... моя память, сударь, как сточная канава...»

Исследователи памяти подозревают, что Борхес был знаком с реальным человеком, обладавшим такими способностями. Потому что то, что он описывает, очень похоже на реальные случаи, когда люди обладают феноменальной памятью – это выдумать сложно. Даже такому писателю, как Борхес. Все эти детали, включая сточную канаву.

Реальный человек, который стал знаменит как человек, который помнил все, это русский мнемонист, который известен в литературе как Ш (очень часто таких людей называют по первой букве имени, чтобы сохранить инкогнито, но после смерти их раскрывают – его фамилия была Шерешевский). Он стал знаменит, потому что попал на исследования к нашему выдающемуся психологу Александру Романовичу Лурии. А также к Выготскому и Леонтьеву – другим нашим замечательным психологам. Но больше всех с ним работал Лурия, который написал после смерти Шерешевского в 60-е годы книжку о нем, которая называется «Маленькая книжка о большой памяти». Так вот этот молодой человек был приведен к психологам Леонтьеву и Лурии потому, что его начальник, редактор газеты, а он работал посыльным в одной из газет, заметил его необычное свойство запоминать все без записной книжки, понял, что этот молодой человек обладает необычайной памятью и отправил его к психологам. Когда Лурия начал исследовать пределы его памяти, он понял, что она неисчерпаема. Шерешевский был способен запоминать десятки и сотни совершенно бессмысленных знаков, слов, словосочетаний, цифр и просто таблицы букв. Более того, он помнил это, так же, как и Фунес, годами, десятилетиями. Поскольку Лурия его исследовал всю жизнь, то в какой-то момент вернулся к экспериментам 56-летней давности. Он поднял свои протокольные тетради и спросил Шерешевского, может ли тот сказать, что было 18 июня 1936 года, 56 лет назад, когда проводилось тестирование. И тот ответил: я прекрасно помню – вы сидели в кресле, на вас падала тень от абажура настольной лампы, я сидел за столом, вы мне показывали таблицу. Лурия спросил: вы можете воспроизвести эту таблицу? Там был длинный ряд из бессмысленного чередования слогов около 300 букв, и Шерешевский ее повторил. Так вот, если возвращаться к сточной канаве: Шерешевского мучила его память, это была его трагедия. Он не был способен забывать, он помнил все. Он был несчастен. Он не получил достаточного образования, выступал на эстраде в качестве мнемониста, показывал трюки, где запоминал сотни бессмысленных таблиц с цифрами, и дальше они преследовали его всю жизнь. Он не мог спать, они роились у него перед глазами. Шерешевский рассказывает про эту сточную канаву в своих дневниках. Что он только не предпринимал для того, чтобы суметь забыть: например, после своего выступления закрывал глаза и мысленно рисовал таблицу со всеми этими цифрами, которые он видел, на доске, а потом мысленно же пытался протереть ее мокрой тряпкой. Но это не помогало. Потом он мысленно писал цифры на листке и прятал его под сукно стола, чтобы листок исчез из зрительного восприятия – и это не помогало. До тех пор, пока он в какой-то момент от отчаяния не сказал: «Я не хочу помнить это». И вдруг понял, что забывает. Он нашел некий способ работы мозга, некую команду, которая стирала информацию из его памяти.

Тем не менее, судьба его была трагичной – он никем не стал. Великий театральный режиссер Питер Брук решил некоторое время назад снять фильм о Шерешевском и Лурии – его интересовала трагедия человека, которого его память отделяет от всех остальных людей. Он написал пьесу и снял фильм – в Париже он идет или шел.

Фунеса и Шерешевского отличает от многих мнемонистов то, что память была у них не тренированной. Существует огромное количество чемпионатов по запоминанию, есть книжки по тренировке памяти, есть мировые чемпионы, но как рассказывала одна из них – служащая из Нью-Йорка, – она все постоянно забывает, у нее весь дом облеплен стикерами, где записано, что надо сделать. Потому что их уникальная память основана на известных мнемонических приемах, известных еще со времен Древней Греции. Когда, например, речь, которую надо запомнить, соединяют с пространством. У нас удивительная пространственная память, и можно расположить объекты, которые необходимо запомнить, в разных частях пространства и потом ходить и собирать их.

Кстати, таким же приемом при своей природной памяти пользовался и Шерешевский. Он рассказывал, что на выступлениях, когда ему давали совершенно бессмысленные буквы, он представлял, что идет по улице Горького и ставит их в разных местах. А чтобы вспомнить, возвращается назад и собирает их. И даже его редкие ошибки, которые бывали, были связаны с этим мнемоническим приемом: например, он как-то забыл в запоминаемом списке букву «а», его спросили, где же она, и он ответил, что поставил ее в темной подворотне, а когда проходил мимо, забыл забрать.

МЕТОД ЦИЦЕРОНА
Когда вы регулярно видите одни и те же предметы, вам остается лишь закрепить их последовательность путем многократного припоминания.

Так вот: есть мнемонисты, а есть люди, которые обладают генетически уникальной памятью – и это загадка. В последние годы было найдено два или три таких человека в Америке. Началось это все с Джил Прайс, которая живет в Лос-Анджелесе. Она написала письмо Джеймсу Макгоуну, в котором говорилось примерно следующее: моя память управляет моей жизнью, это как будто мое шестое чувство, оно не требует никаких дополнительных усилий. Я думаю о прошлом, и это как-будто проигрывание фильма, который никогда не оканчивается… Макгоун описал это в журнале Neurocase, который рассказывает об отдельных, особо интересных случаях, и назвал явление гипермнезией – чрезмерной памятью, которая не связана ни с какими тренировками. Прайс, кстати, написала мемуары, которые называются The woman who can’t forget.

Через некоторое время к Макгоуну обратился второй человек, радиожурналист Бред Уильямс, который узнал об этой статье. Собственно, даже не он обратился, а его старший брат, который рассказал, что Бред обладает такой же памятью. И действительно, когда начали проверять, с Уильямсом было то же самое, что и с Джил Прайс. Достаточно было назвать какой-то день, как он моментально называл день недели, где он тогда был и что делал, мог вспомнить любые события из новостей, которые тогда происходили. Когда журналисты спрашивали Макгоуна, как же эти люди все помнят, он отвечал: если вы хотите получить Нобелевскую премию, скажите мне ответ, я его опубликую – и Нобелевская премия у нас с вами завтра будет. Мы не знаем, как это происходит.

И мне, после 25 лет исследований памяти, кажется, что это одна из величайших загадок. И я понимаю, что за свою жизнь я не пойму, как устроена память и как она работает. Но некоторые вещи, тем не менее, мы выяснили очень хорошо. Если подумать о том, какова была наука о памяти 50 лет назад и сегодня, то мы прошли огромный путь. В значительной степени, если говорить о личностях, этот путь был связан с еще одним американским исследуемым, которого звали H.M. Эйч Эм. Это был американский мальчик, который в 8 лет получил сотрясение мозга, потому что столкнулся с ехавшим велосипедистом, который сбил его с ног, из-за чего у мальчика была контузия. А дальше он выздоровел, и казалось, что все нормально, пока у него не стали появляться очень тяжелые судороги. Вообще эта история, а это было в начале 50-х годов прошлого века, показала, насколько исследователи мозга мало тогда знали. Они не могли объяснить, из-за чего эти судороги, связаны ли они с травмой или происходит что-то другое. И не могли понять, как избавиться от них. И в 1953 году американский нейрохирург Вильям Сковилл, который наблюдал за этим молодым человеком – ему тогда было уже 28 лет, – решил сделать ему операцию, в которой решил удалить симметрично два участка мозга, о которых было тогда мало что известно. Он сделал трепанацию над глазами, открыл вход в черепную коробку и насосом, который можно купить за несколько долларов в автомастерской, отсосал эти участки мозга, функции которых тогда были непонятны. Он подозревал, что именно там происходит эпилептическая активность и пытался таким образом снять судороги. И как только молодой человек, Генри, пришел в себя, стало ясно, что случилось что-то непоправимое. С одной стороны, его судороги уменьшились, но он полностью потерял память. Он потерял способность запомнить что-нибудь больше, чем на несколько секунд. Более того, у него развилась и ретроградная амнезия – он помнил себя только мальчиком. Поразительно, что его интеллектуальные способности не пострадали. IQ у него был выше 100%, он прекрасно играл в шахматы, много читал. Ничего не изменилось, была вырезана только способность запоминать. Сковилл впал в панику и написал знаменитому канадскому хирургу Пенфилду, который описывал подобные случаи. Пенфилд и другие нейрохирурги пришли в ярость, потому что Сковилл, будучи авантюристом, нарушил основное правило – он удалил неизвестную для неврологов структуру мозга с обеих сторон. Коллега Пенфилда, знаменитый психолог Бренда Милнер, поехала в Америку из Канады и начала работать с этим пациентом. И именно этим исследованиям мы обязаны прорыву в науке о мозге. Н.М. Эйч Эм – самый известный пациент в истории подобных исследований, о нем были опубликованы сотни статей. Но самое крупное открытие сделала Бренда Милнер в 1962 году. Она и до этого исследовала Генри, и было ясно, что он не помнит ничего. Он просыпался и говорил, что для него жизнь – это момент, когда человек просыпается. Он постоянно терял себя, у него на тумбочке лежал затрепанный журнал, который он каждый раз читал заново, не помня, что уже читал его раньше. В какой-то момент умер его дядя, когда ему сказали об этом, он очень горевал и плакал – и так продолжалось десятки раз, когда ему сообщали об этом, каждый раз – заново. И в 1962 году Бренда Милнер вдруг обнаруживает, что Генри имеет память, прекрасную память – только другую. Она предъявляла ему тест, который, вообще говоря, очень сложен – пятиконечную звезду, в которую вписана другая звезда. Испытуемый должен, видя ее в зеркале, обводить контуры фигуры, не выходя из заданных рамок. Генри достиг в этом совершенства, причем раз от разу – лучше и лучше, пока не научился делать это моментально. Потом оказалось, что он способен находить пути в лабиринтах. И хотя он никогда не помнил, что ему уже показывали этот лабиринт, безошибочно находил из него выход. Популярную ханойскую головоломку – перенос с одной из трех конических пирамидок на другую разновеликих блинов по определенным правилам – Генри проходил за 43 хода, тогда как обычно неопытному человеку на это требуется больше двухсот. Оказалось, что та самая удаленная у него структура мозга – гиппокамп – отвечает только за одну из систем памяти. За нашу человеческую память, которую мы часто называем автобиографической, так как она хранит события личной жизни. Она также называется эпизодической, так как это память об эпизодах, или декларативной, так как ее можно декларировать, рассказать словами.

Но кроме того, есть и другие виды памяти. Еще Бергсон в начале XX века в книге «Материя и память» говорил, что есть психологическая память, а есть память навыков. Вот вождение автомобиля, рисование через зеркало, решение головоломок, нахождение пути в лабиринтах и компьютерных играх, которые требуют определенной ориентации, – все это относится к так называемой процедурной памяти. Оказалось, что эта память не страдает при повреждениях гиппокампа. За это отвечают другие системы мозга. И исследователи постепенно стали расшифровывать способность мозга создавать разные виды памяти.

Полностью лекцию «Вспомнить все», отрывок из которой с авторской правкой мы публикуем, можно послушать на портале Theory&Practice.

О ГИПНОПЕДИИ

ВЛАДИМИР КОВАЛЬЗОН
доктор биологических наук, главный научный сотрудник Института проблем экологии и эволюции им. А.Н. Северцова РАН, член Американского и Европейского научных обществ по изучению сна.

Люди много лет пытались придумать способ обучения во сне. На гипнопедию возлагали большие надежды, потому что идея была чрезвычайно привлекательна – включил запись лекции и заснул. И не нужно прилагать никаких дополнительных усилий, чтобы запомнить материал.

Когда-то давно в нашей лаборатории тоже изучали возможность обучения во сне. И один мой коллега защитил диссертацию на основе исследований, в которых показал, что как только у человека наступают первые признаки дремоты, то внешние сигналы, проходящие через уши, мозгом блокируются. Мозг во сне работает только с той информацией, которую успел получить в период бодрствования.

Механизмы сна чрезвычайно важны в сохранении следов памяти, образовавшихся в предшествующем бодрствовании, но обучение во время сна, видимо, невозможно.

Потом в различных исследованиях не раз было показано, что заучивание эффективно лишь в состоянии расслабленного бодрствования. Например, по новым данным американских исследователей, даже кратковременная дневная релаксация, при которой мы не погружаемся в сон, а только слегка дремлем, существенно усиливает когнитивные способности, запоминание и обучаемость. Но американцы пишут, что некоторым людям достаточно пяти-десяти минут. Я в этом сомневаюсь. По нашим данным, чтобы восстановиться, днем полезно поспать минут тридцать-сорок.

Новый материал хорошо воспринимается в стадии так называемого расслабленного бодрствования, когда нас ничто не отвлекает, когда мы спокойно сидим или лежим, может быть, даже с закрытыми глазами. Но как только наступает дремота, усвоение новой информации прекращается.

Сейчас у исследователей все больше результатов, свидетельствующих о положительной роли сна в запоминании информации, полученной в течение дня.

Почему это происходит – теорий, спекуляций полно. Единой точки зрения нет.

Что именно происходит с памятью при недостатке сна у людей, исследовать довольно сложно. Поэтому исследования часто проводят на животных: мышах, крысах, обезьянах. Благодаря этим экспериментам установлена некоторая связь между сном и восстановлением уровня белков, необходимых, как предполагается, для процессов памяти. После кратковременного сна лабораторные животные, как правило, лучше воспроизводят материал, усвоенный до сна, в сравнении с бодрствовавшими сородичами.

У некоторых людей такие эксперименты на животных вызывают удивление. Но на самом деле здесь нет ничего особенного. Память и сознание взаимообусловлены. У животных многие жизненно важные процессы схожи с нашими. Поэтому многие известные неврологические болезни людей моделируются на мышах. Или на других животных. Например, профессор биофака МГУ Зоя Александровна Зорина, блестящий специалист в области изучения поведения животных, много лет ставит удивительные эксперименты с участием птиц, собак и обезьян. Одно из замечательных достижений ее группы – доказательство способности птиц из семейства врановые (Cruidae), в которое входят вороны, грачи, галки, сороки, сойки и другие, к мыслительным операциям, считавшимся доступными лишь человекообразным обезьянам.

Вообще обучение, например, иностранному языку, требует вовлечения нескольких видов памяти – от декларативной памяти, которая позволяет нам сознательно воспроизводить информацию, основанную на знании определенных фактов, до процедурных двигательных программ, связанных с артикуляцией, запоминанием грамматических правил, и памяти, участвующей в подборе необходимых слов. По очереди работают эти виды памяти или одновременно, пока неизвестно. Возможно, именно здесь существенную роль играет последующий сон.

Однако определенная последовательность у процесса запоминания все-таки присутствует. Важнейшие из них: кодирование – создание модели запоминаемой информации в мозге, и консолидация – процесс перехода этой информации из кратковременной памяти в долговременную.

Во время консолидации нестабильный след запечатлевается на подкорке головного мозга. Это было показано еще до войны. Например, было замечено, что люди, пережившие инсулиновый шок, не помнили события нескольких предшествующих этому часов. И был сделан вывод, что некоторое время, довольно длительное, полученная нами новая информация существует в каком-то нестабильном состоянии и может быть утрачена.

Но если все стадии пройдены, и память перешла из кратковременной в долговременную, то это уже навсегда, след памяти можно извлекать. Тогда остается только проблема забывания. Забываем мы потому, что при повторном извлечении информации из памяти она вновь теряет свою стабильность, и тогда возникают различные искажения при ее воспроизведении.

Вместе с профессором Владимиром Борисовичем Дороховым и его сотрудниками из Института высшей нервной деятельности и нейрофизиологии РАН мы проводили исследования влияния дневного сна на память. Мы предлагали нашим испытуемым заучить пары слов. Часть материала они учили дважды, а часть только один раз. Потом одна группа после обучения днем спала, а другая – нет. После тестирования в первом случае достоверной разницы в воспроизведении слов группами обнаружить не удалось. А вот слова, заученные один раз, спавшие помнили лучше, чем не спавшие. То есть, чтобы хорошо запомнить, неважно, когда мы спим – днем или ночью, важно, чтобы консолидация памяти прошла во время сна. Сон улучшает переход памяти из кратковременной в долговременную.

Современная система обучения недостаточно эффективна, так как совершенно не учитывает механизмов работы мозга. Специалисты знают, что для перехода информации из кратковременной памяти в долговременную необходимо около двух часов. О какой консолидации памяти может идти речь, если в течение дня школьник или студент получает огромный объем разнообразной информации по нескольким предметам, без какого-либо времени на усвоение. Но информация, полученная на одном уроке, препятствует запоминанию на другом.

Интересные эксперименты проводились в США с целью выяснения, какое влияние оказывают на память лишение сна и эмоции. Американские исследователи предлагали испытуемым заучить список слов, а на следующее утро сравнивали их воспроизведение у тех, кто спал ночью, и у тех, кто бодрствовал в течение полутора суток. Как и ожидалось, неcвыспавшиеся люди воспроизводили на сорок процентов меньше слов, чем те, кто спал. Это еще раз подтвердило, что формирование декларативной памяти под воздействием лишения сна нарушается. Но удивительным в этом эксперименте было другое. Когда предложенные к заучиванию слова разделили на эмоционально позитивные, эмоционально нейтральные и эмоционально негативные, то оказалось, что позитивные и нейтральные слова после бессонной ночи забываются, а негативные – нет. Из этого можно сделать вывод, что на нашу память влияют и сон, и эмоции. Причем негативно окрашенные события мы запоминаем гораздо успешнее, чем позитивные.

О ПОЛИТИКЕ ПАМЯТИ

АЛЕКСЕЙ МИЛЛЕР
ведущий научный сотрудник Института научной информации по общественным наукам, доктор исторических наук, профессор РГГУ и Центрально-Европейского университета в Будапеште

В современном обществе это, прежде всего, кино, телевидение, учебники, музеи, публичные церемонии. Но эти инструменты не действует сами по себе – их кто-то использует. При советской власти все было просто – была идеологическая монополия, а тем, кто не слушался, затыкали рот. Сегодня у нас в России во многом проблемы с исторической памятью схожи с аналогичными проблемами во многих плюралистических обществах – не демократических, потому что к демократическим мы не относимся, но плюрализм все же имеется. А как только возникает плюрализм, появляются силы, которые вступают в борьбу за формирование памяти.

Память можно описать и как поле борьбы разных политических факторов, и как некое общее достояние общества, которое воспроизводится во время постоянного обсуждения вопросов истории. Второй вариант – это идеал. Как правило, политические лидеры, политические партии, организации ветеранов, общественные организации и разные фонды, которые участвуют в формировании памяти, преследуют свои эгоистические цели. Профессиональные историки в этом процессе участвуют, но не играют ключевой роли.

Интерес к прошлому в обществе колеблется – может быть обостренным, может быть весьма умеренным. Вспомним, что было в России в конце 80-х – начале 90-х годов. Все страшно интересовались историей. Стоило журналу «Москва», который никто не читал, начать печатать «Историю государства Российского» Карамзина, как тут же его тираж взлетел до 2 миллионов. Спрос был гигантский, а предложение ему не соответствовало. В конце 80-х могло возникнуть ощущение, что вся страна решила осудить сталинизм и покаяться. Но уже процесс над КПСС 1992–1993 годов ясно показал, что никакого единства мнений по этому вопросу не существует. И после того, как Ельцин и его лагерь этот процесс, по сути, проиграли, историков на время оставили в покое, и речи наших политиков – от Ельцина до Путина – редко апеллировали к истории.

В 2000 годы Путин поначалу пытался осуществить всеохватывающий подход – и это было, и то было, и все это «наше». Иллюстрирует эту ситуацию решение вопросов с гимном и флагом: по поводу флага он вступил в союз с либералами – и коммунисты ругались, но были в меньшинстве, а по поводу гимна выступил в коалиции с коммунистами, и либералы ругались, но тоже были в меньшинстве. Но синтеза не произошло – острые вопросы просто отодвигались в сторону.

С 2003 года власти еще плотнее занялись вопросами истории. Отчасти потому, что какие-то вызовы приходили из-за рубежа, отчасти из-за возникновения новой идеи, которую выразил Путин на встрече с историками в Румянцевской библиотеке: когда мы выходили из коммунизма, нам нужно было акцентировать внимание на сталинских ужасах, а теперь нам надо эту пену убрать и больше на позитиве сосредоточиться. Дальше последовали административные шаги, в том числе изъятие одобряющих грифов Министерства образования у определенных учебников. Большая игра с учебниками началась в 2005-2007 годах, когда коллектив авторов получил задание написать новый учебник истории – тот самый знаменитый учебник Филлипова-Данилова, где отбрасывалось понятие тоталитаризм, где был минимизирован масштаб сталинских преступлений. Такая точка зрения и такой учебник возможны – потому что в плюралистическом обществе может быть несколько точек зрения на те или иные события. Историческая политика, то есть манипуляции с прошлым в политических целях, в чистом виде стала проявляться в том, что властные структуры обеспечивали продвижение нового учебника в школы административными методами. Это принципиально важно – когда административный ресурс используется для насаждения определенной точки зрения как фактически единственной. Тогда же появились и другие черты политического манипулирования – стали поговаривать о принятии законов, которые регулировали бы исторические высказывания. Апофеозом этой тенденции стала Президентская комиссия по борьбе с фальсификациями истории в ущерб интересам Российской Федерации.

Идеологическое обоснование политических манипуляций с памятью и историей покоится на трех китах. Во-первых, история и память представляются, прежде всего, ареной политической борьбы с внешним и внутренним противником. Это, среди прочего, означает, что историков необходимо поставить под контроль и руководство более искушенных в политических вопросах людей, а сами историки не имеют права, ссылаясь на принципы профессиональной этики, претендовать на «свободу от политики».

Во-вторых, утверждается, что «все так делают», чем в глазах общественности оправдывается очевидное нарушение принципов функционирования наук об обществе, принятых в демократических условиях. Подлинные и воображаемые примеры манипуляций в сфере исторического сознания и коллективной памяти в других странах неизменно используются не как пример того, чего следует опасаться и избегать, но для подтверждения тезиса об исторической политике как «неизбежном зле». Акцент при этом делается на «неизбежности», постепенно превращающейся в «необходимость», а «зло» в этой формуле незаметно растворяется, превращаясь в добродетель.

В-третьих, считается очевидным, что долг историков – солидарно противостоять «вредным» для отечества интерпретациям истории, которые якобы пропагандируются и используются внешними врагами. Как следствие, внутри страны разрушается пространство для диалога по проблемам прошлого, а с ним и плодотворные способы общественного обсуждения истории. Именно такой подход к проблеме коллективной памяти и демонстрировали власти в России в 2000-е годы.

Почему все это происходило? Во многом это внутрироссийские вещи, то есть стремление воссоздать привычное еще по советским временам почтительное отношение к власти, которая решает проблемы и защищает страну. Отсюда последняя глава в новых учебниках про «суверенную демократию» как наше высшее политическое достижение.

Но есть и другая сторона – международные отношения. По периметру у нас расположены государства, которые в той или иной степени пострадали от советской власти – это и бывшие республики, и та же Польша. В их исторической политике использовался образ и Советского Союза, и России как врага. Реакция российской власти во многом напоминала советскую: надо дать отпор клеветникам. Но этот отпор становился зеркальным. Они о нас «плохо» и мы о них – тоже. Они будут Сталина ругать, мы будем его защищать.

Ситуация начала меняться в 2009 году. Во-первых, в обществе накапливалось раздражение. Примером может служить ситуация с Даниловым, который честно выполнил заказ по изготовлению учебника и должен был в качестве награды стать директором Института российской истории, но ему это не удалось – академики взбрыкнули, и его прокатили. В правящем классе тоже оказались люди, которые понимали, насколько такая политика вредна. У Медведева был ряд высказываний на тему того, что неосталинизм не пройдет и так далее.

И международный контекст благоприятствовал изменению ситуации – осенью 2007 года наиболее агрессивные сторонники конфронтационной политики в Польше, братья Качиньские, проиграли выборы. Пришел Туск, который начал осторожный диалог с Москвой, была создана двусторонняя комиссия, и они стали договариваться. А в Украине, другом главном внешнеполитическом раздражителе, Ющенко проиграл с треском – в том числе и из-за своей исторической политики. Янукович сразу же снял все главные раздражающие моменты в отношениях с Россией – тему голодомора как геноцида, объявление Бандеры героем – и так далее.

Когда конфронтационная историческая политика развивается с двух сторон, то люди, которые в этом участвуют, ругаясь друг с другом, друг другу помогают. Потому что нет ничего лучше для формирования атмосферы осажденной крепости и ксенофобии в отдельно взятой стране, скажем, в России, чем систематически перепечатывать всякие русофобские статьи из прибалтийских или польских газет. Разве сейчас недостаточно таких статей для раздувания очередных скандалов? Вполне хватает. Другое дело, что они перестали постоянно быть информационным поводом. Когда люди, которые провоцируют взаимные нападки, перестают доминировать в публичном пространстве, становятся слышны разумные голоса. И страны начинают договариваться. Сейчас можно говорить, что всплеск конфронтационной исторической политики вроде бы закончился. Можно его датировать 2003–2009 годами. Но это вовсе не значит, что такие всплески не будут возвращаться.

Фото: Shutterstock

Самое главное для коллективной памяти – это понимание того, что история живет в том случае, если она является предметом открытого обсуждения представителей разных точек зрения. История ничему не учит, учат разговоры об истории. В нашей стране нет медийной структуры для таких разговоров. А то, что есть, скорее похоже на цирк, чем на дискуссию.

Конечно, один из важных компонентов политики памяти – это вытеснение и забывание. Есть темы, которые в разных странах откладываются в сторонку – например, гражданская война в Испании. Но там еще живы люди, которые в ней участвовали. А у нас людей, которые участвовали в нашей Гражданской войне и репрессиях 37-го года, практически не осталось, так что откладывать дальше обсуждения этих событий не имеет смысла.

Политика памяти – это и публичное пространство. В нашем политическом календаре нет ни одной даты, когда бы первые лица государства из года в год участвовали в церемонии по поводу жертв политических репрессий. У нас нет никаких норм политической корректности. Необязательно брать пример с Германии, где самоцензуры слишком много. Но если люди, участвующие в политике на первых ролях, дают интервью под портретами Сталина, то они должны понимать, что могут это делать, но при этом становиться нерукопожатными для своих политических партнеров. Иначе нет никаких флажков, никаких ограничений. Основной спорт нашей страны, о чем говорил Солженицын, истребление собственного народа, и шансы, что это вернется, повышаются с каждым днем.

Если мы формируем общность, мы должны использовать для этого и определенный исторический нарратив. Зачастую это делается через образ внешнего и внутреннего врага – но это совсем необязательно. Воспользуемся такой аналогией: когда ребенок подрастает, он в какой-то момент отделяет себя от общества, становится враждебным. Но каждый родитель знает, что в дальнейшем надо научить ребенка относиться к другим людям с уважением, пониманием и готовностью помочь. То же самое и на уровне общности. Враждебность к окружающим – это болезнь роста.

Яркий пример неудачной работы с коллективной памятью – 4 ноября. Власть хотела вытеснить 7 ноября, и это получилось, но наполнить этот праздник новым содержанием не удалось. И в итоге главным событием 4 ноября стал Русский марш – вакуум оказался заполненным. А ведь можно было бы говорить о том, что вся эта история с ополчением – это история консолидации общества снизу и гражданской активности снизу. И это был бы содержательный праздник, но для этого надо признать, что активность снизу вам нужна.

И у Европейского союза тоже возникают проблемы с политикой памяти. В 70-80-е годы был консенсус, и было удобно жить, потому что было ясно, что самое важное негативное событие – это холокост. В чем более или менее, в той или иной степени, виноваты все европейцы. И все это признавали. Больше всех извинялись немцы – и это было важно, так как немцы находились в центре европейского процесса. А какие-то вещи из европейской исторической памяти были вытеснены на обочину – например, история Европы как история колониальных империй. Сегодня же после расширения Европейского союза на Восток в него вошли такие страны, как Латвия, Эстония, в которых борьба за свободу против Советов связана в большей степени с людьми, которые иногда боролись за эту свободу в форме СС. Героизация этих людей в старой Европе была невозможна, но теперь это есть – и это вызов, который совпадает с политическим подъемом новых правых. Когда в Австрии в 2000 году Хайдер вошел в правительство, Австрия подверглась бойкоту ЕС. А теперь эти правые партии в правительствах сразу нескольких стран. Холокост ставил очень жесткую границу против расизма, а сегодня расизм реанимируется. Новая Европа – это Европа с большими иммигрантскими сообществами, и у иммигрантов и их потомков другие представления по поводу того, кем могут быть европейцы и какова роль колониализма. То есть внутри каждого общества уже происходит раскол. Консенсус по поводу того, что Европа – это такое постхристианское общество, где царит мультикультурализм, нарушен. Сегодня политики объявляют мультикультурализм умершим, а это значит, что уровень толерантности снижается – а это тоже связано с коллективной памятью. Во Франции принят парламентом, но еще не утвержден сенатом закон, согласно которому французские учителя истории должны подчеркивать позитивные моменты влияния Франции на свои колонии в Африке – это и есть историческая политика.

Очень часто политики манипулируют историей на коротком участке времени. Ведь приступы активизации исторической политики часто сопряжены с выборами. Недавно Саркози объявил о том, что Франция примет закон об уголовной ответственности за отрицание геноцида армян в 1915 году. Подчеркну, не за отрицание факта убийств, а за оспаривание интерпретации этих событий как геноцида. У Саркози – выборы, и это очевидная попытка получить консолидированное голосование армянской диаспоры во Франции, а это сотни тысяч человек.

Я как исследователь много занимался этими вопросами, и свою задачу вижу в том, чтобы показать политическую природу этих процессов, потому что, когда говорят об исторической памяти, часто обобщают: русские говорят это, французы – это, немцы – это. Но никогда не было такого, чтобы все русские говорили одно, все французы одно – и так далее. Внутри каждой страны идет борьба за прошлое.

Был такой интересный момент в 60-е годы – польские епископы направили немецким коллегам письмо, которое начиналось словами «мы прощаем и просим прощения». В этой одной фразе сказано самое главное. Мы можем прощать, а не требовать извинений. И прощая, мы должны просить прощения, потому что никогда или почти никогда не бывает так, что виновата только одна сторона. И в этом случае для обеих сторон все становится намного проще.

О ПАМЯТИ КАК БАЗОВОЙ ФОРМЕ ПСИХИКИ

ВЕРОНИКА НУРКОВА
доктор психологических наук, профессор факультета психологии МГУ им М.В.Ломоносова

Психология и нейронауки, по прогнозам футурологов, в ближайшие десятилетия займут главенствующие позиции в научном мейнстриме XXI века. Память – важнейшая функция психики. Изучение психологами механизмов памяти приближает нас к ответу на вопрос, на который давно уже ищут ответ лучшие ученые мира: как устроена человечес­кая психика?

Психологам часто задают вопрос: где начинается психика? Как разобраться, у каких организмов она есть, а у каких – нет? Обычно мы говорим студентам: если есть память, то, значит, есть и психика. Память – базовая форма психики, самая ранняя ее форма, а условный рефлекс – самое примитивное явление памяти.

Но еще лет 70-80 назад было замечено, что условный рефлекс может быть, когда нервной системы, мозга, еще нет. То есть нервная система возникает как эволюционный ответ организма на необходимость осуществлять этот самый условный рефлекс. Она возникает в разных вариантах – у простейших передача информации происходит при помощи химических реакций. Но структура, которая потом развивается в человеческую нервную систему и мозг – безусловно, самая оптимальная. На самом деле, если говорить о создании искусственного интеллекта, то технически задача передачи информации может быть решена множеством способов – другое дело, что, скорее всего, в ближайшее время мы не справимся с воплощением этой идеи. Мы только заявляем, что этого хотим, а на самом деле мы очень этого боимся. То есть здесь существует некий мотивационный конфликт – в воплощении идеи об искусственном разуме существует не только технологическая преграда, но и психологическая.

Фото: Jean Livet, Institute de la Vision Paris,
Jeff W. Lichtman and Joshua R. Sanes Center
for Brain Science,
Harvard University

В некоторых биологических музеях можно увидеть муравейник в разрезе. В нем происходят фантастически сложные процессы взаимодействия насекомых. Мозга у них нет, и они по-другому решают задачу психики – не в индивидуальном организме, а между многими, многими биологическими единицами, и все вместе они представляют собой форму мыслящего существа, которое решает видовые задачи.

Мозг, наша нервная система – это продукт деятельности нашей психики. А психика, в свою очередь, продукт деятельности в широком смысле. Здесь логика очевидна.

Сначала возникает простейшая психическая задача – научиться связывать биологически значимый стимул и его сигнал. В ответ каждый вид, вероятно методом проб и ошибок, изобретает способ ее решения. Это решение закрепляется в структуре организма, таким образом, появляется примитивная форма психического субстрата. С ее появлением можно ставить перед организмом следующую задачу, более сложную. Под нее аппарат снова не готов – и происходит следующее биологическое изобретение. Конечно, это не линейный процесс. Но постепенно этим циклическим способом с помощью естественного отбора мы доросли видовым образом до нынешней нервной системы.

Есть психика, развивающаяся эволюционным путем – натуральная психика. Для нее верно все вышесказанное. Каждый раз усложнение нервной системы является ответом на некоторый вызов среды. И нервная система изменяется, развивается так, чтобы оптимально обслужить стоящую перед организмом задачу. Все изменения фиксируются в геноме, в генетической программе. Ее наличие не отменяет обучения, возможность которого тоже записана в этой самой программе. В филогенезе – в истории развития видов этот процесс так и называется – развитие натуральной психики. Для нее необходимы биологическое созревание и определенные факторы – условия, позволяющие реализовываться генетической программе.

Человек находится в совершенно уникальном положении. С одной стороны он – представитель вида, у него есть мозг, который будет расти и развиваться как биологический орган, особенно если он находится в среде, где есть, что видеть, слышать, осязать. Соответственно, он будет давать возможность реализовываться натуральной, видовой психике. Но если новорожденного лишить возможности во взаимодействии с другими людьми овладевать культурой – кто получится? Кто хотите: собака, обезьяна, волк, но никогда не получится человек.

У животного его видовой потолок развития психики зафиксирован в геноме. У человека видовой потолок развития психики в геноме не присутствует, он находится в культуре. Если мы разберем, как устроен мозг, нервная система животного, мы можем предсказать, на что она способна.

Если мы разберем мозг человека, то получим такой же результат, как у любого животного с достаточно развитой нервной системой, например, у шимпанзе. Со мной биологи будут спорить, но я имею в виду, что принципиальных биологических различий между нами нет.

Человеку приходится доращивать у себя совершенно другой тип психики. Его источником является не мозг, не видовая генетическая программа, а нечто совсем другое. А именно – культура. Культура – это и есть исторически сложившаяся и постоянно развивающаяся технология производства человеческой психики. Культурной психики, то есть психики произвольной и, что довольно трудно охватить нашим мышлением, системной, не замкнутой в мозге.

Культурная психика – это огромная загадка. И там непонятного гораздо больше, чем в исследованиях мозга, нервной системы. Исследуя мозг, специалисты все-таки имеют дело с материальными структурами, а психику никто не видел. Не потому, что мы слепые, а потому, что она невидимая. Культурная психика устроена – звучит устрашающе – системным образом. Задачи у нее всегда внешние, культурные. Например, у только что родившегося ребенка есть перечень биологических потребностей. Но он попадает в безвыходную ситуацию, родившись: или он помрет, или он свои потребности должен удовлетворять тем образом, каким его заставляют удовлетворять. Способ, которым ему предлагается действовать, всегда культурный.

Фото: Jean Livet, Institute de la Vision Paris,
Jeff W. Lichtman and Joshua R. Sanes Center
for Brain Science, Harvard University

Отличие культурного способа от некультурного – там всегда есть средство. Никогда ничего не делается голой рукой. Например, есть надо ложкой. Хотя лицом удобнее, нет никакого спора. Особенно жидкое. Особенно из миски. Более того, есть ложкой ужасно противно и совершенно невозможно. Животное нельзя научить есть ложкой. Потому что в движении ложкой есть момент, когда пищу от себя отдаляешь. Не может животное действовать против градиента цели. С биологической точки зрения – от себя – это бредовая ситуация. Но человек с рождения поставлен в такие условия. Многообразие средств бесконечное. Сначала они материальные: ложка, пеленка, горшок. И дело не в том, что психика человека орудийна – высшие приматы тоже очень хорошо употребляют орудия: палки, камни, и даже заготавливают их. Их очень мало, этих обезьян. Они очень хорошо выдрессированы. И они перепрыгивают свой видовой потолок. И мы их всех знаем по именам, в отличие от людей, которые едят ложкой.

Культурная психика так устроена, чтобы сымитировать, а потом преобразовать какие-то существенные социальные отношения и уже ориентироваться не на то, что здесь и сейчас, а на недоступный индивидуальному опыту горизонт социальных возможностей. Только культурная психика имеет возможность строить системы, в которых все элементы принципиально разные. В моем простом примере: голод, мать и ложка – это три разнопорядковых понятия. А вот голод и еда – однопорядковые. Причем вот эта ложка еще включает способ употребления, как это можно делать. И ложку нельзя съесть. Это принципиально важно. То есть человек как бы обучается… или вынужден «вдвигать» (это термин Льва Семеновича Выготского, основателя культурно-исторической теории в психологии) между собой и миром еще один пласт – орудийный. Сначала орудийный пласт, а потом – знаковый. Сначала ложка – предмет, а потом уже слово «ложка». Получается, что каким-то образом выстраивается вот такой буфер. Какая-то среда между идеальным миром – нашей психикой – и между миром материальным.

Над тем как это происходит, люди бьются последние восемьдесят лет. Если датировать точно, с того момента, когда Выготский в 1927 году впервые предложил эскиз культурно-исторической теории развития психики. На мой взгляд, Нобелевской премии достоин тот, кто поймет, как же это происходит.

У человека, обладающего культурной психикой, появляется возможность строить функциональные психологические системы, а в системе главное – задача.

Какая задача у памяти? Задача памяти – научиться использовать свой прошлый опыт в текущей ситуации и в выстраивании будущего. А это может только человек, потому что у него есть представление о том, что будущее есть, и есть представление о цели, которой еще нет. Только человек может ориентироваться на то, чего нет.

Для решения этой задачи нужно набрать средства – огромное количество разных элементов – и согласовать их между собой.

Главный из этих элементов – язык. Потому что только с помощью языка формируется слой между материальным и идеальным миром. В языке заключено абсолютно все, но никто не владеет языком в полной мере. Я согласна с лингвистами, которые считают, что когда мы разберемся, как устроен язык, мы поймем, как устроена память и как устроена психика.

Для решения задачи памяти необходимы и другие элементы кроме собственно языка – от примитивного повторения до мнемотехнических изобретений.

В случае с автобиографической памятью, которой я занимаюсь, существует, например, автобиографический рассказ, когда ребенок учится управлять реакцией взрослого, рассказывая или умалчивая что-то о себе. Ребенку нужен культурный жизненный сценарий, то есть представление о том, как человек должен проживать свою жизнь и что следует о ней помнить. Эти речевые средства сначала существуют во взаимодействии людей, а потом становятся форматом реализации памяти.

Есть также и внешние средства решения задачи памяти. Они сейчас особенно бурно развиваются – одно появление фотографии чего стоит. С тех пор как была изобретена фотография, то есть с 1837 года, мы помним себя совсем по-другому.

Ведь до этого человек не представлял, как он выглядел в разное время своей жизни. У него не было средства для отслеживания динамики собственных изменений. Сейчас сложно представить, как это – не помнить себя ребенком, не помнить, как выглядели твои родители в молодости, не помнить лиц своих предков. Более того, мы помним даже, как выглядели до рождения (я имею в виду УЗИ и прочие технологии). Все это перестраивает нашу память принципиально.

Другие психические функции тоже служат памяти. Выготский говорил, что если для маленького ребенка что-то понять – это значит запомнить, то, конечно, для взрослого что-то запомнить – это значит понять. Это не просто красивая формула, действительно, в процесс памяти вовлекается мышление, вовлекается воображение. Я уже говорила о системности культурной памяти. Мотивация играет огромную роль: зачем я это запоминаю – так я это и запоминаю; зачем я хочу это вспомнить – так я это и вспоминаю. Строго говоря, по мере своего развития память все меньше остается собственно памятью и все больше становится чем-то другим.

Мозг в этой сложной системе выступает в статусе одного из важнейших уровней, технически связывающего всю эту структуру. Но есть факт в исследованиях мозга, вызывающий у меня большие опасения. Если в ситуации натуральной психики мозг, в принципе, одинаково работает у всех людей, то для таких действительно инновационных функций, как автобиографическая память, которая развивается буквально на наших глазах, каждый создает высоко индивидуальную функциональную систему. У одного человека она располагается на одних структурах, у другого – на других.

Поэтому, если считать, что мозг – это средство, механизм реализации человеческой психики, то этот механизм можно использовать в зависимости от индивидуальной истории развития каждого конкретного человека. Мозг как элемент в этой системе изучать очень важно, но мне кажется, что правильная методология такого рода исследований – это мониторинг внутри индивидуальной траектории развития.

Психологи все эти процессы изучают при помощи экспериментально-генетического метода, предложенного Выготским. Этот метод предлагает исследовать, как под конкретную задачу человек создает функциональные системы, как он учится решать задачи. Начиная от дважды два – четыре и кончая очень сложными, жизненными.

Фото: Jean Livet, Institute de la Vision Paris,
Jeff W. Lichtman and Joshua R. Sanes Center
for Brain Science, Harvard University

Пока экспериментально-генетический метод хорошо реализуется на детях, когда ребенок, допустим, не умеющий читать, учится это делать. Но у взрослых проследить эти процессы проблематично. Потому что у взрослого уже есть одна сложившаяся система, и вдруг возникает новая задача – и оказывается, что он неправильно понимал жизнь, неправильно строил отношения. Вот на таком материале мы пытаемся отследить, как человек помнит себя.

Автобиографическая память – это новый предмет. Задача автобиографической памяти – создание той истории жизни человека, с помощью которой он может выстраивать себя так, как ему бы хотелось. Чтобы он ориентировался не на ситуацию, а на свое представление о себе. Автобиографическая память – новое понятие не только в науке, но и в жизни. На мой взгляд, это самое новое наше видовое изобретение, самое последнее наше приобретение в антропогенезе. Культурологи считают, что историю автобиографической памяти можно отсчитывать с XVII-XVIII веков – до того времени ничего подобного не было. И в онтогенезе ребенка ее довольно долго нет. Есть специальный термин – детская амнезия. Мы пользуемся всеми навыками, которые у нас сложились в детстве: ходим, едим, говорим; а про себя помним, начиная с довольно позднего возраста.

Наша научная группа крайне увлечена сейчас идеей создать устройство, с помощью которого человек сможет контролировать мгновенное переживание всего своего прошлого как целого и таким образом интегрировать свою личность.

Поскольку функция автобиографической памяти очень новая, мы довольно фрагментарно и неуверенно пользуемся тем функциональным потенциалом, который у нее есть. Например, абсолютное большинство наших воспоминаний не совпадает с реальностью. События всегда такие, какими мы их в тот или иной момент жизни хотим помнить. Эта коррекция почти всегда бессознательна. На нее влияет наше настроение, среда, самочувствие и прочие факторы. Но мы можем направленно менять эти воспоминания, в зависимости от наших целей или, скажем, от психотерапевтических целей.

Автобиографическая память должна лучшим образом обслуживать личностное развитие человека. А еще она должна облегчать жизнь. Умея этим механизмом пользоваться, мы получаем огромный ресурс для переживания счастья, осмысленности своего существования и других позитивных психологических состояний. Поэтому, если считать психологию не только познавательной, но и конструктивной наукой, то наша задача – понять и придумать, как этот механизм развивать. А также разработать когнитивные технологии для того, чтобы человек мог выстраивать автобиографическую память с заданными свойствами, с заданными возможностями.

Потенциально у автобиографической памяти есть функция интеграции личности перед лицом какой-то трудной жизненной ситуации. Например, надо решить какую-то сложную задачу, быстро принять решение. Автобиографическая память должна давать такую возможность, потому что она содержит потенциальную возможность выбора наиболее эффективной для человека стратегии и тактики действия. За счет работы с автобиографической памятью человек может гибко заменить или тонировать свои воспоминания и, соответственно, понимание себя, выделить те свои свойства, которые могут быть востребованными.

Допустим, жизнь так сложилась, что человек должен выйти на пенсию. И если вся его прежняя жизнь была посвящена карьере, он не должен впасть в депрессию или умереть от язвы желудка, а так перестроить свою историю, чтобы найти в ней совсем другие смыслы, вывести их на передний план и таким образом обеспечить себе еще лет тридцать яркой, насыщенной, благополучной жизни.

И сегодня уже есть технологии, работающие с такими задачами, этому уже можно учить. Но поскольку эта работа исследовательская, то мы пока работаем только с добровольцами. А если иметь в виду какие-то массовые масштабы, то тут уже должны встретиться интересы ученого и социальный заказ.

КИНО: КАК ОНО ВСПОМИНАЕТ И ГДЕ У НЕГО КНОПКА

АЛЕКСЕЙ ВАСИЛЬЕВ
Кинокритик

I

Два года назад Кэтрин Бигелоу стала первой женщиной, получившей «Оскар» за режиссуру – за «Повелителя бури» о сапере иракской войны. А за восемь лет до этого сезон 2002/2003 в Мариинке открывался премьерой ее фильма о советской подлодке 1960-х «К-19». Хотя это был постановочный голливудский фильм с Харрисоном Фордом в роли командира экипажа, большинство наших рецензентов и зрителей сошлись на том, что картина и впрямь оставляет чувство, будто пережил героическое приключение на настоящей советской подлодке с настоящими советскими военными моряками в настоящих 60-х; настоящие советские подлодочники, в свою очередь, отметив незначительные неточности, настаивали, что взгляд за них не цепляется, а дух воссоздан, как будто вернулся в прошлое. Потенциальные очевидцы при просмотре вспомнили все как на духу; обычные российские зрители остались с чувством, что им показали все, как было.

«К-19»

«Москва слезам не верит»

Тогда же я имел возможность расспросить Бигелоу, как она добилась этого эффекта. Адепт Уорхола («Он открыл самоценность предмета»), Бигелоу, готовясь к подбору актеров, «попросила ассистента по кастингу собрать все возможные фотоматериалы, сделанные на советских подводных лодках в начале 60-х. Групповые фотографии экипажей, сделанные в местах всплытия лодок, в портах, в кают-компаниях. Я разглядывала их днями и ночами, пока они не встали у меня перед глазами, как катаракта, из-за которой не видно, что на самом деле тебя окружает. Когда мы приступили к кастингу, я видела актера, мысленно вклеивала его в одну из таких фотографий, и сразу становилось ясно: есть ему там место или нет. Вот пример подобного гештальта». Вторым методом воссоздания эпохи стало воссоздание освещения, принятого в военно-приключенческих фильмах 1960 годов: «Тогда фильмы снимались на сверхширокую 70-миллиметровую пленку, кадры были ярко залиты светом, чтобы играла глубинная перспектива, которая появляется в кадре благодаря такой пленке. Сейчас фильмы гораздо темнее. Представление об эпохе неразрывно связано в сознании людей с техникой кино-и фотосъемки этой эпохи, так уж устроено восприятие. Мы не могли позволить себе 70-миллиметровую пленку – это очень громоздкое оборудование, давно признанное нерентабельным. В то же время мы восстановили технику глубинного освещения, которой в Голливуде не пользуются с 80-х, но соединили ее с последними техническими новшествами».

Случай «К-19» – чистый пример наиболее действенного способа создавать эффект воспоминания в кино. Пример без примесей – ибо есть еще стиль ретро, когда ставка делается на наряды, прически, макияж, песенки воссоздаваемой эпохи, как в наших «Покровских воротах» (1982) или «Москва слезам не верит» (1979). У Бигелоу макияж отсутствует, так как все герои – мужчины, наряды сведены к униформе, не менявшейся годами, приметы быта и песенки вынесены за кадр, вернее – за борт подлодки, которой ограничено место действия. Единственный документ, на который опирается режиссер – способы освещения и съемки, принятые в те годы. Кино- и фотопленка; не столько то, что изображено на них, сколько – как изображено: вот хранилище памяти в кино.

На протяжении полувека, с тех пор, как широко распространился кинопоказ на телевидении (а следом – видео, DBD, торренты и т.д.), зритель регулярно если не смотрит намеренно, то видит множество фильмов всех десятилетий XX века, бессознательно считывая стиль киноизображения как свидетельство, как документ эпохи и впоследствии так же бессознательно опознавая его. Поэтому многие фильмы, делавшие ставку исключительно на «ретро», не принимались публикой в качестве такого свидетельства (а то и вовсе не принимались), но нет фильма, филигранно воссоздавшего технику и методы съемки того или иного периода, за которым не закреплялись бы понятия «правдиво», «документально воссоздано» и т.п.

«Разъяренный бык»

«Нью-Йорк, Нью-Йорк»

Яркий пример – творчество Скорсезе. Его «Нью-Йорк, Нью-Йорк» (1977) о послевоенной эре больших оркестров, снятый с упором на шляпки и песенки, но снятый в цвете и той темноватой гамме и с глубокими тенями, что получили распространение в американском кино после мюзикла «Кабаре» (1972; в обеих лентах главные роли исполняла Лайза Миннелли), провалился и был заклеймен как натужная подделка, фейк. Снятый им тремя годами позже примерно о той же эпохе, но с учетом ошибок «Нью-Йорка», «Разъяренный бык» взял все мыслимые призы и заставил зрителей твердить о достоверности. «Бык» снимался на черно-белую пленку; оператор, как операторы 1930-х – начала 1940-х, использовал подсветку, дающую в кадре вспышки, размытые контуры и силуэты, какие вы обнаружите в фильмах Капры («Познакомьтесь с Джоном Доу», 1941) или Уайлера («Тупик», 1937) тех лет. На взгляд поклонника контрастного, с четко очерченными контурами черно-белого послевоенного Голливуда, это смотрится как техническое несовершенство, но – несовершенство, намертво связанное в сознании с реализмом в американском кино рубежа 30-40-х годов, когда происходит действие фильма.

Кстати, после войны переживали всплеск популярности фильмы о боксерах – не только в Америке («Чемпион», 1949), но и во Франции («Идол», 1948), и у нас («Первая перчатка», 1946). В силу того, что боксерские поединки на ринге снимаются с большим количеством подсветки, а на черно-белой пленке, которой в основном пользовались до 1953 года, при ее использовании эффект вспышек, бликов, нечетко очерченных контуров сохраняется, Скорсезе в «Быке» безболезненно для «достоверности» перешагнул по ходу действия и в послевоенные годы. В середине фильма сражения Джейка Ла Мотты (Роберт Де Ниро) чередуются со сценками из его семейной жизни. Чтобы размежевать их, сохраняя эффект подлинности в обоих случаях, Скорсезе в семейных сценах использовал любительскую съемку на ручную камеру и узкую цветную пленку 16 мм. Поскольку оператор фильма был слишком хорош, чтобы снять точь-в-точь как любитель, камеру сперва дали самому Скорсезе, но и он был не в состоянии снимать так же скверно, как люди снимают свои свадьбы, детей и кошек. В итоге камеру отдали какому-то сопляку из технарей, и кадры семейной хроники получились на славу: зрители покидали зал с ощущением, что в промежутках между боксерскими поединками заглядывали к Ла Мотте домой. После триумфа «Разъяренного быка» Скорсезе даже объехал полмира с лекциями об угасании кинопленки и, в частности, цвета на трехслойной цветной пленке «Техниколор».

В свете вышесказанного, пожалуй, понятными становятся протесты поголовья ценителей кино против компьютерного раскрашивания черно-белых фильмов и цифровой реставрации, которая является не чем иным, как вытягиванием цвета каждого предмета в кадре до его спектральной характеристики, которая не имеет ничего общего с тем, как цвет самоосуществлялся на данной конкретной пленке, при данном освещении и при данном процессе проявки. Знайте: когда это делают, памяти лишают не только кино, памяти лишают и вас – ведь зритель, который впервые увидит «Волгу-Волгу» и «Служебный роман» в таком униформированном виде, лишится возможности узнавать подлинное время, и все, что мерцало, переливалось, бликовало подспудными смыслами, настроениями, разочарованиями эпохи, сведется – и уже сводится! – к бессодержательному водевилю. В случае нашей страны, где которое уже поколение руководителей стремится переписать родную историю, это грозит-таки приобрести характер бедствия. Ведь запертый, «положенный на полку» кинодокумент имеет шанс при очередной смене правительства быть выуженным на свет; изгаженный же цифровой нивелировкой и низведенный до якобы вневременных, а, по сути, мещанских ценностей, напичкав которыми человека, им становится особенно легко пользоваться, – никогда.

II

Чтобы закрепить представление о нивелирующей сущности цветовой коррекции и цифровой реставрации фильмов, которые есть не что иное, как убийство памяти, мы немного расскажем о том, как оператор Януш Каминский и режиссер Стивен Спилберг создавали лучший политический триллер нового века – «Мюнхен» (2005); а вы по ходу прочтения представляйте, во что бы превратился и сам фильм, и филигранный труд десятков работавших над его обликом людей, если бы вышеназванным процессам подвергся и он сам, и все политические триллеры 1970-х, вкупе представляющие одну из самых художественно состоятельных глав кинематографа, страницу со своей консистентной, законченной эстетикой.

«Мюнхен»

«Покушение»

«Черное воскресенье»

«Опасная погоня»

Фильм открывается событиями 6 сентября 1972 года в Мюнхене, когда активисты палестинской организации «Черный сентябрь» похитили из Олимпийского городка 11 израильских спорт­сменов, которых впоследствии вынуждены были убить; погибли и сами палестинцы. Главные герои – агенты МОССАДа, которых Голда Меир отряжает разыскать по миру и уничтожить 11 руководителей теракта. Действие разворачивается в Париже, Риме, Нью-Йорке, Афинах, Бейруте, Никозии, Тель-Авиве, палестинских лагерях в 1972-1973 годах. Сам же фильм снимался на Мальте и в Будапеште, однако нет второй такой современной картины, создающей чувство, будто в самом деле побывал в вышеперечисленных местах, причем каким-то чудом застал их такими, какими они были именно в 70-х.

Самым простым способом является, конечно, стилизация костюмов: все помнят либо знают из журнальных фотосессий и телепрограмм, что в 70-е все носили, скажем, рубахи с пестрыми орнаментами. Однако, сохраняя орнамент, Спилберг и его художник по костюмам используют не кричащие цвета, бывшие на самом деле в моде в 70-х, а черно-белые, коричнево-баклажанные сочетания. Дело в том, что в кино в 70-х были в моде затемненные кадры с единой цветовой палитрой, особенно – коричневой; операторы использовали цветные фильтры, и тогда не только коричневые объекты в кадре, но и лица людей становились коричневыми: вы можете это увидеть и оценить, посмотрев эталонный триллер 70-х о «Черном сентябре» и МОССАДе – «Черное воскресенье» (1977) Джона Франкенхаймера. К тому же в пору Берлинской стены и меньшей власти корпораций в разных странах снимали на разную пленку: в США – на «Кодак», в ФРГ – на «АГФУ», в «Японии» – на «Фудзи», в СССР – на «Свему». Печать каждой пленки требовала отдельной цветокоррекции. Так, в японских политических триллерах тех лет (см. «Опасная погоня», 1976), снятых на «Фудзи», вы обнаружите небо и море более пастельных тонов, нежели на кричащей американской картинке. Так вот, при покупке зарубежного фильма и массовой печати это, как правило, не учитывалось: фильмы «Фудзи» печатали на «Кодаке» с цветокоррекцией, подобающей «Кодаку», и так далее, цвета менялись и «ползли» по отношению к оригиналу и все фильмы приобретали несколько монохромный вид: одна сцена – коричневая, другая – зеленоватая и т.д.

Януш Каминский прибегнул к кинопроявочному процессу, называющемуся «пропуск отбеливания»; при нем из трех слоев цветной пленки сохраняется черно-белый, который при обычной печати, с отбеливанием, исчезает: «Кадр становится причудливым, как в фильмах 70-х: цвета неясные, оранжевый становится рыжим, синий отсвечивает либо зеленым, либо красным, возникает зерно».

«Три дня Кондора»

Сцены на Востоке Камински снимал на «Фудзи»; для «западных» съемок уговорил Спилберга впервые в его режиссерской карьере использовать ненавистный ему «наезд». Для этого потребовалась зима с голыми ветками деревьев, чтобы листва не заслоняла перспективу: так был воссоздан типичный облик политических триллеров 70-х о тотальной слежке, когда сперва в кадре – общий план улицы с голыми ветками и пешеходами, а потом камера резко наезжает на человека в толпе, за которым ведется слежка; среди прочих этот прием использован в картине Сиднея Поллака «Три дня Кондора» (1975), который Камински специально несколько раз пересмотрел со всей съемочной группой «Мюнхена», и навеянном историей похищения и убийства арабского лидера Бен Барки французской ленте режиссера Ива Буассе L’attentat/«Покушение», удостоенной в 1973 году Серебряного приза Московского международного кинофестиваля и выпущенной в наш прокат под названием «Похищение в Париже».

В «Похищении в Париже» действие разворачивается в дни рождественских каникул, когда дни особенно коротки, сумеречны, а витрины, наоборот, полны электричества; само похищение из заголовка происходит в ранне-обеденный час сочельника у входа в небезызвестную брассери «Липп». Поскольку фильм Буассе – эталон политического триллера 70-х, снятого в Париже (из него Спилберг позаимствовал в свои «Челюсти», 1975, исполнителя главной роли Роя Шайдера), парижские сцены «Мюнхена» сняты пасмурными днями с обилием электричества: над рыночными рядами, где договариваются о передаче данных Эрик Бана и Матьё Амальрик, горят ряды электрических лампочек. Париж снимали в Будапеште, чтобы придать ему тот более обшарпанный look, чем он имеет сейчас. «Париж 1972-го, – по словам Спилберга, – все еще в какой-то мере город послевоенного пространства; нынешний Будапешт с его постсоветским обликом стал идеальной заменой».

III

Когда кино начало использовать и осознавать самоё себя, свои технику и эстетику как инструмент и хранилище памяти? Отвечать на такие вопросы всегда опасно и как минимум самонадеянно, ибо история кино безбрежна, и мы по сей день открываем пропущенные или забытые страницы. Скажем так: пионером в популярном кино следует признать Билли Уайлдера – он не только снял свою звездную комедию о конце 20-х «В джазе только девушки» (1959) на черно-белую пленку, невзирая на то, что Голливуд к моменту ее создания перешел на цветной широкоэкранный режим и освоил широкий формат, но и стилизовал пролог с его визжащими тормозами, ночью, лужами, бликами витрин и светофоров и вспышками выстрелов под фильмы начала 1930-х об Аль Капоне и иже с ним вроде «Лица со шрамом» (1932).

«Изгои»

В 1965-м французский комик Пьер Этекс создает фильм «Йо-Йо» о сорока предшествовавших выходу фильма годах Европы, снимая эпизод «1925» как немое кино, послевоенные эпизоды в стиле неореализма, конец 50-х – как фрагмент телепостановки и т.д. В 1975-м ставя аналогичную ретроспекцию о тридцати годах послевоенной Италии «Мы так любили друг друга», итальянец Этторе Скола как магистральный прием для воссоздания эпохи, для напоминания о том или ином периоде использует уже обращение к конкретным фильмам: в эпизоде «1948» герои смотрят и обсуждают «Похитителей велосипедов» Де Сики, «1959» – оказываются у фонтана Треви на съемочной площадке «Сладкой жизни» (причем Феллини и Мастроянни любезно согласились сыграть самих себя 15-летней давности»), «1964» – комментируют фоторепортаж о «Затмении» Антониони и сосредоточенно смотрят в кино «Бремя страстей человеческих», пока на экране, дублированные на итальянский, Ким Новак и Лоренс Харви не начинают вести диалог от имени не видевшихся 10 лет, смущенных встречей и не способных подобрать слов находящихся в зале персонажей Стефании Сандрелли и Нино Манфреди, героев «Мы так любили друг друга».

В недавнем «Человеке, который изменил все» герой Брэда Питта, менеджер бейсбольной команды, в час очередного проигрыша несется за рулем машины и в голове его звучат слова, которые он слышал в 1983 году юношей, не оправдавшим надежды бейсболистом. Его профиль снят в контровом свете, так что мы видим черное лицо без черт с абрисом света по контуру, в котором на лоб падает тугая прядь волос. Так же сняты в минуту бегства и отчаяния неприкаянные и загнанные юные герои С. Томаса Хауэлла и Ральфа Маккио в «Изгоях» Копполы, вышедших как раз в 1983 году. Потом в фильме Копполы их заливает сказочный техниколоровский густой закатный свет – ребята вспоминают «Унесенных ветром» (1939) и Коппола воссоздает галлюциногенное освещение и цветовую гамму знаменитой закатной сцены с корневищами в конце первой серии «Унесенных».

«Человек, который изменил все»

Киноотражения воспоминаний множатся, и так будет вечно, если цифровая реставрация не погубит все фильмы, переодев их в униформу. А это уже почти то же самое, что уничтожение индивидуальностей, а, следовательно, воспоминаний людей, которым пугают нас футуристические боевики. Ведь, помимо прочего, точь-в-точь как человек, кино, вспоминая время, вспоминает только лишь то, как оно запечатлелось в нем.